Энн Райс 
Наказание Красавицы

Спящая Красавица – 2

«Энн Райс "Наказание Красавицы"»: Эксмо; Москва; 2014
ISBN 978-5-699-70826-0
Аннотация

Книги Энн Райс о Красавице сразу нашли своего читателя и стали популярными. Почему? На этот вопрос сама автор отвечает так: «До моих книг многие женщины читали то, что называется „дамскими романами“, помечая в них редкие „пикантные моменты“ закладками. Я же сказала: а вы вот это попробуйте. Вдруг понравится? И не надо будет отмечать „пикантные моменты“, потому что пикантна вся книга. От корки до корки она наполнена сексом, каждая страница призвана доставить вам удовольствие. В ней нет скучных мест».
Хотите убедиться? Прочитайте трилогию Энн Райс — она вас не разочарует.

Энн Райс
НАКАЗАНИЕ КРАСАВИЦЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мне всегда нравилась сказка о Спящей Красавице, в ней я видела некую эротическую суть: Принц будит Красавицу поцелуем. Я подумала: отлично, а что, если он раскроет, выведет из тени мир извращенных желаний, перед которыми, однако, невозможно устоять? Следует помнить, что в романах а-ля садомазо вроде трилогии о Красавице читателю предлагается вообразить себя на месте раба. Подобные книги отнюдь не пропагандируют жестокость. Нет, они как бы говорят: представьте себя на месте подчиненного, покоритесь и получайте удовольствие от секса. В своем сладостном рабстве Красавица полностью раскрепощается, отстранившись от собственной личности, забыв гордыню. На этот каркас вполне удачно получилось посадить сюжет старой сказки. И разумеется, сказка уводит нас от реального мира, от мрачных заголовков газет, насилия и страшных преступлений. Мы словно попадаем в мечту, утопая в прелести которой вольны воображать что угодно. Воистину, сказка!
Под своим настоящим именем я писала одни книги, под псевдонимом Рокелавр (даже взяв свои инициалы) — совершенно другие. Книги Энн Райс — своего рода пряные блюда, книги Рокелавр — тоже острые; кому-то они могут показаться даже чересчур острыми. Не люблю смущать или разочаровывать читателя, и псевдоним в этом здорово помогает. Впрочем, есть люди, которые прочли все мои произведения, включая написанные под именем Рокелавр, и считают меня многогранным автором. Однако книги Рокелавр — это эротика, и на обложке просто обязан стоять псевдоним. Хотя бы затем, чтобы люди поняли: Энн Райс представляет нечто совершенно новое.
Псевдоним позволил писать свободно, без оглядки на мораль и собственные предубеждения. Псевдоним — будто плащ, он скрывает тебя как автора и как автору дарит изысканные ощущения. К тому же мой отец еще был жив, и я не хотела огорчать его… как и остальных близких. Собственная разгулявшаяся фантазия меня порой пугала. Впрочем, в этом я находила особое удовольствие. В конце концов я, конечно, рассказала об эротических книгах отцу и попросила не читать их. Рассказала о них всем, даже свое имя поставила на обложке, но… не раньше, чем закончила трилогию.
Псевдоним позволяет не просто скрыть от семьи и друзей, о чем пишешь, он дарует новую степень свободы — свободу делать то, чего бы ты никогда не сделал. Я, признаться, подумывала сочинить новую эротическую историю, уже под другим псевдонимом. Не знаю, претворю ли затею в жизнь, но писательская свобода очень притягательна.
В самом начале трилогия Красавицы была подпольным чтивом. Она получила поддержку мейнстримовских издателей, ей даже обеспечили достойное оформление, однако выпустили тихо, без помпы. Впрочем, своего читателя книги нашли быстро, ибо адресованы они молодым людям, опытным супружеским парам, геям и натуралам и продавались всегда стабильно и хорошо. Ко мне за автографами подходили мамочки с колясками и, хихикая, признавались: «Обожаем ваши „грязные“ книги». Если честно, подписать трилогию Красавицы приходят люди всех возрастов.
В чем секрет ее популярности? Причины две.
Во-первых, они не содержат сцен откровенного, грубого насилия. На самом деле в них показаны игры: никого не режут, не клеймят и уж тем более не убивают. Сами игры в духе садомазо представлены как элитная забава, имеющая место в роскошных покоях, и в ней участвуют красивые люди, очень привлекательные рабы. Забав и тем для игр бесчисленное множество, знай себе наслаждайся. Герои словно помещаются в парк развлечений, где им предлагают опробовать различные фантазии, покориться прекрасной женщине или мужчине, испытать острые ощущения без риска для жизни. По-моему, получилось очень даже аутентично — те, кому нравятся такие фантазии, оценят. Я не жалела красок и деталей, плюс поместила действие в сказочный антураж.
К сожалению, есть авторы, которые пишут порнографию без любви, топорно и скатываются в «чернуху», полагая, что именно этого читатель и ждет. На самом же деле, подобное чтиво никогда не было востребовано.
Ну и вторая причина популярности трилогии о Спящей Красавице — неприкрытая эротика. Эротика в полном смысле этого слова, горячая, крепко заряженная. До моих книг многие женщины читали то, что называется «дамскими романами», помечая в них редкие «пикантные моменты» закладками. Я же сказала: а вы вот это попробуйте. Вдруг понравится? И не надо будет отмечать «пикантные моменты», потому что пикантна вся книга. От корки до корки она наполнена сексом, каждая страница призвана доставить вам удовольствие. В ней нет скучных мест. По-моему, это и завоевало трилогии популярность.
Многие люди мечтают отдаться во власть прекрасного мужчины или женщины, которые силой раскрыли бы в них самих источник наслаждения. Такие мечты свойственны всем, невзирая на общественное положение или пол, мужчинам — не менее, чем женщинам. Эта трилогия представляет различные комбинации: здесь женщины доминируют над мужчинами и женщинами, мужчины доминируют над мужчинами и женщинами. В книгах много ярких и разнообразных сцен, они переплетаются в живой истории, пронизанной атмосферой роскоши и чувственности. Они описаны детально и в сказочном духе.
Еще я попыталась представить, как мыслят участники садомазо-игр. Сказочные персонажи очень подробно и в красках описывают свои ощущения и переживания. Подозреваю, что для многих исследование их разума стало откровением.
Кто знает, может, именно такое сочетание ключевых элементов трилогии и снискало ей огромную популярность. Сама я подобного нигде не встретила, поэтому смешала легкость, утонченность, точность, сказочность и мечту, где стремление людей отдаться и «притвориться», будто их «принуждают» к эротическим играм.
Психиатры написали целые тома по психологии садомазо, но когда я сочиняла трилогию о Спящей Красавице, то не нашла ни единой книги, которая увела бы меня в мир эротических фантазий, какими они виделись мне. Поэтому я просто создала книгу, какую хотела бы прочесть.
Никогда не думала, что эксцентричная книга вроде «Интервью с вампиром» обретет массовый успех. Я лишь хотела рассказать историю от лица самого вампира, забраться к нему в голову, в сердце и раскрыть его внутренний мир, показать его боль. Оказалось, я не одинока: другие тоже пытались исследовать характер злодея, монстра или персонажа комиксов, описываемых обычно со стороны и бегло. Людям захотелось знать, о чем думают супергерои. Подобных историй становилось все больше и больше; например, вышли фильмы, в которых показали душу Супермена и любовные переживания Лоис Лейн. Спрос на романтические фантазии постоянно рос. Могла ли я это предвидеть? Нет. Я лишь писала книгу, которую сама хотела бы прочесть, вот и все. То же справедливо и для трилогии о Красавице.
Не знаю, какой вообще процент людей разделяет мои фантазии, в конце концов я их ни с кем не обсуждала. Например, лишь посвященные знали о таинственном романе «История О». Но… фантазии у меня были, и я горела желанием поделиться ими. Причем сделать это хотелось «по науке». Я не стремилась выхолостить историю, лишив ее скабрезных подробностей. Напротив, я задалась целью как можно дальше углубиться в создаваемый мною мир острых чувственных наслаждений и в то же время обозначить для читателя легкодоступное убежище в золоченой рамочке.
Само собой, трилогию Красавицы время от времени запрещали; впрочем, я и не ждала, что ее примут в свои закрома библиотеки. Большинство библиотек просто отвечают стандартам культурного общества, так что сильно я не расстраивалась. Однако видела — не могла не видеть! — что продажи трилогии не падают. На каждую автограф-сессию читатели приходили с книгами из серии о Красавице. Их я подписала не меньше, чем других книг. Запреты на мои произведения меня никогда не волновали. Шокировать людей я привыкла. Много лет назад я написала роман о певце-кастрате, жившем в восемнадцатом веке, «Плач к небесам». В Стоктоне, что в Калифорнии, один человек купил экземпляр «Плача», прочел и вернул его в магазин с требованием: «Это же порнография! Верните деньги!» Всегда найдется кто-нибудь недовольный моим творчеством, и я рада, что трилогия Красавицы по сей день живет и здравствует.
Как феминистка, я ратую за равенство полов, которое включает в себя право женщины писать о своих эротических фантазиях и выбирать книги на свой вкус. Мужикам порнография всегда нравилась, так чем мы, бабы, хуже? Даешь порнушку для всех! Где еще как не в фантазиях можем мы позволить себе то, чего не добиться в обычной жизни? Женщина вольна вообразить, как ее похищает красавец принц. Она сама придумывает ему цвет глаз, волос и тембр голоса. Высокий рост, накачанные мускулы? Пожалуйста, воображай! Почему нет? Мужчины же себе позволяют рисовать в уме образ идеальной женщины.
Многоопытные бордель-маман частенько рассказывают о сильных и властных клиентах, которым нравится пассивная роль. Они вообще говорят, что пассивные в постели мужчины в жизни — очень властные. Сегодня женщины обретают все больше власти: работают судьями в верховном суде, сенаторами, врачами, юристами, предпринимателями, чиновниками, служат в армии и в полиции. Успехов они добиваются во всех сферах жизни, так почему им нельзя покинуть судебную палату или университетскую аудиторию в конце дня, прийти домой, расслабиться и «притвориться», будто они перенеслись в опочивальню Королевы, любительницы садомазо, и их при всем сказочном дворе сечет прекрасный Принц?
Сегодня литературный мир как никогда широко открыт для смелых экспериментов. Мы переживаем золотую эру, когда фэнтези, научная фантастика, историческая драма, хоррор, готика и мистика становятся мейнстримом. Не исключение и эротика. Люди больше не скрывают своих пристрастий, если речь заходит об эротических романах, доказательством тому служат «Пятьдесят оттенков серого». И вот я замечаю, как трилогии Красавицы — несмотря на свой немалый накал — тоже переходит в разряд мейнстрима.
Историю Красавицы продолжать не буду, точку в ней я поставила. Хотя могла бы написать еще что-нибудь, потому как в плане эротических фантазий и экспериментов остаются недосказанности. Герои-рабы могли бы бесконечно наслаждаться любимыми играми. Если бы я писала трилогию сегодня, то рассмотрела бы вопрос куда глубже, сохранив при этом напряжение.
Людям стало много проще обсуждать свои предпочтения в кино и книгах. Они раскрепощеннее, смелее, больше не стесняются. Все знают, что женщины — существа не менее расположенные к сексу, чем мужчины. Как и мужчинам, им нравится читать эротические романы. Люди не боятся фантазировать, ломать стереотипы, и это чудесно.

Энн Райс, июнь 2012

ПРЕДЫСТОРИЯ

Очнувшись с поцелуем принца от векового сна, Красавица открыла глаза… и обнаружила свою ничем не прикрытую наготу. Ее душа и тело оказались всецело во власти освободителя. Тут же девушке объявили, что ее незамедлительно увезут к нему в королевство и что отныне ей предстоит стать обнаженной рабой услаждений его высочества.
С согласия благодарных родителей Красавица — кстати, пылко влюбившаяся в принца, — была доставлена ко двору его матушки, королевы Элеоноры, где влилась в сотни таких же, как она, нагих принцев и принцесс. Все они служили при здешних высоких особах определенного рода игрушками пока, наконец, не отсылались обратно в родное королевство, получив высокую награду.
Невиданные строгости, царившие в Зале воспитания и в Зале наказаний, изощренные испытания на тропе взнузданных — все это ошеломило юную Красавицу, однако, уже обуреваемая собственными, жаждущими удовлетворения страстями, принцесса очень скоро сделалась первой любимицей кронпринца и объектом восхищения его нынешней возлюбленной, прелестной леди Джулианы.
В то же время Красавица не могла не поддаться запретному любовному влечению к прекрасному невольнику королевы, принцу Алекси, и, наконец — к ее своенравному рабу принцу Тристану.
Однажды, увидев Тристана в числе осужденных ослушников, девушка ощутила неведомую ей прежде необъяснимую жажду неповиновения, что в итоге и навлекло на нее то же наказание, что и на самого Тристана: их высылали из роскошного королевского двора в ближайший городок, обрекая на грубый труд и унизительное существование.
И вот на момент продолжения нашей истории Красавицу вместе с принцем Тристаном и другими впавшими в немилость невольниками затолкали в повозку, и теперь их ожидала длинная нелегкая дорога к торговому помосту на городском рынке.

НАКАЗАННЫЕ

Когда Утренняя звезда уже понемногу блекла на темно-лиловом небосводе, огромная деревянная повозка, полная нагих невольников, медленно и грузно прокатилась по замковому подъемному мосту. Далее упряжные белые лошади усердно повлекли ее по продуваемой всеми ветрами дороге, а сопровождавшие верхом солдаты пристроили своих скакунов поближе к высоким деревянным колесам, то и дело норовя покрепче стегнуть кожаными ремнями плетей по обнаженным ляжкам и ягодицам стенающих принцев и принцесс, оказавшихся нынче в роли жалких рабов. Особенно усердствовали охранники в отношении скучившихся у шершавого борта повозки женщин со связанными за шеей руками и с запихнутыми в распяленный рот кожаными, похожими на удила затычками, с трясущимися округлыми грудями и изрядно покрасневшими от ударов, подрагивающими задами.
Некоторые из них в отчаянии оглядывались на высокие башни темнеющего в предрассветных сумерках замка, однако громкие стоны рабынь, казалось, никого не могли разбудить. Тысячи покорных рабов невозмутимо спали в своих мягких постельках в Зале невольников или же в роскошных господских спальнях, нимало не беспокоясь о тех несчастных ослушниках, которых ныне везли из замка в вихляющей повозке с высокими бортами на городской торг.
Начальник конвоя усмехнулся себе под нос, увидев среди них Красавицу, любимую невольницу кронпринца, прижавшуюся к высокому, ладному, мускулистому принцу Тристану. Девушку последней запихнули в повозку. Нетрудно представить, подумал он, как эту милашку любили при дворе — с длинными, гладкими, струящимися по спине золотистыми волосами и аккуратным нежным ротиком, что сейчас тянулся поцеловать Тристан, несмотря на мешающий этому кожаный кляп. И как, интересно, этот непокорный Тристан с надежно связанными за головой, как и у прочих наказанных невольников, руками утешит ее теперь?
Начальник засомневался: должен ли он помешать этой недозволенной близости пленников? Проще всего было бы оттащить девчонку от сгрудившихся рабов, раздвинуть ноги, пригнуть к бортику да всыпать хорошенько плеткой по непокорным пухлым прелестям за неповиновение. Или же лучше эту парочку, Тристана с Красавицей, высадить из повозки и погнать вслед за ней, от души подхлестывая, дабы преподать обоим хороший урок?
Но, по правде сказать, командир конвоя испытывал хоть и небольшую, но все же жалость к осужденным невольникам в их нынешнем положении, даже к своевольным Тристану и Красавице. Ведь к полудню всех их распродадут с аукциона, и за долгие летние месяцы службы в городке они хорошо узнают, почем фунт лиха.
Начальник неспешно поскакал у самой повозки, назидательно охаживая другую принцесску, маленькую и пышнотелую, норовя попасть по ее розовым лонным губкам, проглядывающим сквозь лоснящиеся черные кудряшки. И особенно яростно махнул он ремнем, когда долговязый принц великодушно попытался ее прикрыть.
«Благородство и в злосчастии», — усмехнулся командир конвоя и честно вдарил принцу, чего тот, на его взгляд, вполне заслуживал. Больше всего подивился начальник, углядев в этот момент его окрепший мускулистый член.
Командир не мог не признать, как славно выпестованы при дворе все эти принцессы с заострившимися сосками и похотливым румянцем на лице, да принцы, пытающиеся упрятать от ремней свою напрягшуюся плоть. И, питая к своим «подопечным» невольное сочувствие, не мог он не думать, сколько радостной потехи вскоре те доставят горожанам.
Круглый год обитатели городка копили денежку ради этого дня, когда всего за несколько монет можно на целое лето купить себе изнеженного королевским двором невольника, специально отобранного и по-придворному воспитанного и выхоленного, — и тот обязан будет подчиняться распоследней служанке на кухне или какому-нибудь конюху, сумевшему обставить конкурентов на торгах.
И ведь как соблазнительно смотрелась эта кучка несчастных с их округлыми пухленькими конечностями, до сих пор хранящими запах дорогих духов, с все так же старательно расчесанной и напомаженной растительностью на лобках! Будто готовились вот-вот предстать перед самой королевой, а не перед оживленным сборищем городских зевак с плотоядными глазенками. А ведь ждали их простые сапожники, трактирщики, торговцы, вынужденные нелегким трудом зарабатывать себе на жизнь. Им предстоял придирчивый осмотр покупателями и затем — унизительное подчинение.
В болтающейся на ухабах повозке невольников сбило в кучу, опрокинуло на дно. Оставшийся далеко позади замок уже серел в светлеющем небе большой размытой тенью, просторные увеселительные сады давно скрылись за окружавшими его высокими стенами.
Подъехав поближе к дрыгающимся и сплетающимся пухленьким ножкам с изящно выгнутыми стопами, начальник конвоя улыбнулся при виде полудюжины высокородных бедолаг, прижатых к бортику повозки без всякой надежды укрыться от безжалостной порки, в отличие от притиснувших их спутников. Им оставалось только извиваться под игривыми ремнями, нещадно исполосывающими бока, спины и животы, да прятать заплаканные лица.
Весьма пикантное зрелище, ухмыльнулся он, но самое-то забавное, что эти несчастные толком и не знали, что для них припасено. И сколь бы ни были наслышаны придворные невольники о нравах городских простолюдинов, они и представить себе не могли, что ждало их впереди. Ибо если бы они действительно об этом знали, то никогда и ни за что не рискнули бы вызвать гнев у королевы!
А еще командир не мог не думать о том, как в конце лета эти ныне возмущенно стенающие и сопротивляющиеся молодые мужчины и женщины, получив свое с лихвой, будут доставлены обратно ко двору в полнейшем повиновении, притихшие, со склоненными покорно головами. И какой честью будет для него препровождать их хлыстом одного за другим к трону, чтобы прощенные могли припасть губами к королевской туфельке!
Так что пусть пока повоют, злорадно улыбнулся начальник. Пусть повертятся и поерзают под плетьми, пока солнце взбирается над покатыми зелеными холмами и пока повозка, громыхая, набирает ход по длинной дороге к городку. И пусть прелестная маленькая Красавица и величавый принц Тристан приникнут друг к другу в самой толчее. Очень скоро они узнают, какие напасти на себя навлекли.
А еще главный конвоир подумал, что ему следует поприсутствовать на аукционе — по крайней мере до того момента, как Тристана и Красавицу разлучат, вытащат одного за другим на торговый помост, как они того и заслужили, да распродадут по новым хозяевам.

КРАСАВИЦА И ТРИСТАН

— Но, милая, зачем ты на это пошла? — шепнул девушке Тристан. — Ты ведь нарочно провинилась! Неужто ты хотела, чтобы тебя сослали в город?
Толпившиеся с ними в катящейся повозке принцы и принцессы в отчаянии стонали и ревели. Тристан постарался избавиться от кожаных «удил», распиравших ему рот, и вскоре эта ужасная затычка свалилась на пол. Красавица тотчас же последовала его примеру, высвободив рот единственным имеющимся у нее орудием — языком — и с восхитительным вызовом выплюнув кляп.
Они и без того были осужденными на кару невольниками — так что мог изменить этот ее бунтарский жест? Все они были отданы собственными родителями живой данью королеве Элеоноре, и им было велено все годы услужения беспрекословно ей подчиняться. Однако они ослушались и теперь были приговорены к тяжкому труду и безжалостному пользованию простолюдинами.
— Зачем, Красавица? — не отступал Тристан. Но, едва выдохнув свой вопрос, молодой принц горячо приник к открытому рту девушки. Она, привстав на цыпочки, ответила на его поцелуй, и тут же его член уверенно скользнул в ее влажное, зовущее, жаждущее лоно.
Если бы только у них не были связаны руки! Если б она могла обвить его в объятиях!
Внезапно ее ноги оторвались от днища повозки, девушка повалилась на грудь Тристану, «оседлав» его, и внутри ее так бешено запульсировала страсть, что она уже не слышала возле себя ни криков, ни хлестких ударов плетей — лишь собственные громкие прерывистые вздохи.
Казалось, целую вечность она качалась на волнах страсти, ничем не привязанная к реальному миру с этой жутко скрипящей повозкой на огромных колесах, с назойливыми стражниками, с еще по-утреннему тусклым небосводом над темными пологими холмами и далеким очертанием города, тонущего впереди в голубой дымке долины. Для нее не существовало ни поднимающегося в небо солнца, ни топота конских копыт, ни тыкающихся в ее воспаленные ягодицы мягких конечностей других уворачивающихся от ударов невольников. Был лишь этот мощный член, врывающийся в нее, подбрасывающий и безжалостно несущий ее к безмолвному, но оглушительному взрыву наслаждения. Наконец ее спина изогнулась дугой, ноги выпрямились, напряженные соски уткнулись в горячую грудь Тристана, и в тот же миг его язык глубоко и страстно вонзился в ее рот.
В дурмане экстаза девушка почувствовала, что чресла юноши забились в завершающем напористом ритме. Она не могла больше этого вынести — волна наслаждения, все нарастая, разбилась наконец и хлынула через край, завертев ее в своем водовороте. И где-то за пределами сознания она уже не ощущала себя человеком — все человеческое, как ей казалось, растворилось в этом бушующем море сладострастия. И сейчас она не была принцессой по имени Красавица, которую некогда доставили нагой рабыней в замок разбудившего ее принца… Хотя ведь именно в замке у принца она впервые познала эту блаженную, упоительную муку!
Сейчас, забыв обо всем, она ощущала лишь влажную пульсацию своего лона и владеющий им, ритмично вздымающийся его член, и наслаждалась поцелуями Тристана, все более страстными, тягучими, проникновенными…
Но тут резко отшатнувшийся от плети невольник прижался горячим телом к ее спине, к правому боку повалился другой, и чьи-то шелковистые волосы словно кистью прошлись по ее голому плечу.
— Зачем же, зачем, Красавица? — снова зашептал Тристан, нежно касаясь губами ее губ. — Ты, должно быть, специально это сделала, чтобы сбежать от кронпринца. Ты для него слишком восхитительна, слишком совершенна!
Взгляд его глубоких темно-синих, почти васильковых глаз был задумчивым, отчасти отрешенным, никогда не выдающим то, что творится в душе.
Голова у Тристана была чуть крупнее, чем у большинства других мужчин, тело сложено стройно и исключительно гармонично, хотя черты лица и казались излишне утонченными. Голос у него был низким и даже более властным, нежели у тех, кому доводилось владеть Красавицей. Но сейчас в его тоне была лишь мягкая интимность, и этот теплый тон, и длинные ресницы юноши, золотящиеся в лучах солнца, придавали ему завораживающее очарование. Он говорил с ней так нежно, будто в своей неволе они теперь навеки неразлучны.
— Я не знаю, зачем так поступила, — прошептала в ответ Красавица. — Я не могу объяснить… но, пожалуй, да, я это сделала нарочно.
Она поцеловала Тристана в грудь, потом нашла губами его соски и поцеловала каждый из них, затем принялась ласкать их, настойчиво теребя языком то один, то другой, пока наконец не ощутила, как его плоть снова налилась силой, хотя сам принц и молил беззвучно о пощаде.
Разумеется, все наказания в замке носили оттенок грубой чувственности, и Красавицу обычно возбуждала ее роль игрушки при богатом королевском дворе, предмета неотступного внимания господ. Да, обтянутые тонко выделанной кожей шлепалки, красивые кожаные ремни и плети и оставляемые ими болезненные рубцы, безжалостные наказания, после которых девушка подолгу плакала или вообще оставалась бездыханной, — все это доводило ее порой до исступления, если не помешательства. А потом следовали душистые горячие ванны, и растирание благовонными маслами, и часы чуткой дремоты, когда она боялась даже представить, какие испытания ждут ее впереди.
Да, это было пьяняще, и притягательно, и порой даже жутко…
И, конечно же, она любила высокого черноволосого кронпринца с его вечной безудержной ненасытностью, как любила и очаровательную светло-косую леди Джулиану. Вдвоем они так изощренно мучили Красавицу!
Так почему же девушка отказалась от всего этого? Почему, увидев Тристана за решеткой в компании впавших в немилость принцев и принцесс, приговоренных к отправке на городской аукцион, она нарочно выказала неповиновение, чтобы ее выслали с ними заодно?
Она до сих пор помнила, как обмолвилась леди Джулиана об ожидавшей их участи:
— Жалкая, унизительная служба простолюдинам. Сразу по приезде начнутся торги, и можно не сомневаться, поглазеть на них соберется весь народ, до последнего бродяги. В городке на этот день объявляют праздник.
После чего кронпринц, который на тот момент и не предполагал, что его любимица так скоро тоже окажется среди провинившихся, выдал странное замечание:
— Ну, при всей своей грубости и жестокости, это — особенная, ни с чем не сравнимая кара.
Не эти ли его слова и погубили Красавицу?
Хотела ли она и впрямь, чтобы ее выкинули из пышного королевского двора с его изощренными, искусно устроенными ритуалами в бездну дикости и презрения, где унижения, порка и битье будут происходить куда чаще и неистовее, с дикой, отвязной рьяностью быдла.
Конечно, и для городских оставались прежние ограничения: телу невольника ни в коем случае нельзя наносить серьезный ущерб, его запрещено прижигать или как-либо калечить. Нет, ее будут наказывать куда ухищреннее! Теперь-то она уже знала, чего можно добиться с виду совершенно безобидным черным кожаным ремешком или обманчиво изукрашенной кожаной шлепалкой.
Но здесь, в городке, она уже не будет принцессой, а Тристан перестанет быть принцем. И эти грубые мужланы и бабы, которые примутся теперь их наказывать и заставлять на себя работать, каждую свою беспричинную оплеуху станут относить к высокому волеизъявлению самой королевы!
Внезапно Красавица запнулась в мыслях. Да, она умышленно на это пошла. Но не совершила ли тем самым ужасную ошибку?
— А ты, Тристан? — спросила вдруг она дрогнувшим голосом. — Ты, часом, не нарочно ли попал в ослушники? Ты не специально ль разозлил своего хозяина?
— Да, Красавица, именно так. Но за этим, видишь ли, долгая история… — ответил Тристан, глянув на девушку с мрачной опаской, словно не решаясь поведать ей нечто ужасное. — Тебе известно, что я служил лорду Стефану, но ты еще не знаешь, что еще год назад, совсем в других краях, мы не просто были с ним на равных, но и являлись любовниками. — Взгляд его больших васильковых глаз стал чуть открытее, печальная улыбка на губах немного потеплела.
Красавица изумленно ахнула, не веря своим ушам.
Солнце между тем уже подбиралось к зениту. Повозка круто повернула и, немного сбавив ход, покатилась, подпрыгивая, по пересеченной местности, отчего невольники еще отчаяннее запа  дали друг на друга.
— Можешь представить наше удивление, — продолжал Тристан, — когда в этом замке мы вдруг очутились в ролях господина и раба и когда королева, заметив, как вспыхнуло румянцем лицо лорда Стефана, тут же определила меня к нему, настрого потребовав, чтобы он меня воспитал как надо.
— Это же невыносимо! — возмутилась Красавица. — Не представляю: знать его прежде, гулять с ним, разговаривать — и вдруг… Как мог ты ему покориться?
Все ее повелители и госпожи были ей прежде незнакомы, и, попав к ним в руки, девушка тотчас же проникалась собственной беззащитностью и уязвимостью. И то, какого цвета и материала у них туфли, каким резким бывает тон голоса, она узнавала раньше, нежели имя или черты лица.
Однако в ответ Тристан загадочно улыбнулся.
— Ну, думаю, для самого Стефана это было куда волнительнее, нежели для меня, — зашептал он ей на ухо. — Видишь ли, когда-то мы с ним встретились на грандиозном турнире, сражались с ним в нескольких поединках — и всякий раз я одерживал победу. Мы вместе охотились — и я был неизменно лучшим стрелком и лучшим наездником. Он меня уважал и мною восхищался, и за это я его любил, ибо знал, какой он гордый и как меня любит и ценит. В наших соитиях я всегда бывал лидером.
Потом, после турнира, — продолжал принц, — мы разъехались каждый в свое королевство, вернулись к своим делам. Было у нас три ночи тайной любви… Ну, может, чуть больше… И он отдавался мне, как мальчик — зрелому мужчине. Потом мы общались письмами, которые раз от разу было все мучительнее писать. А потом была война, и мы потеряли связь друг с другом. Как после выяснилось, королевство Стефана породнилось со здешним королевством. Затем войско королевы вторглось в наши земли… И вот мы так странно встретились со Стефаном в ее замке. Я стоял на коленях перед их пиршественным столом, ожидая, что меня отдадут достойному господину, и Стефан, юный родственник королевы, сидел возле нее по правую руку. — Тристан снова улыбнулся. — Да, для него это было гораздо хуже. Мне стыдно признаться, но, когда я увидел там Стефана, у меня аж сердце подпрыгнуло! И сейчас именно я торжествую оттого, что назло ему его покинул.
— Понимаю, — задумчиво молвила принцесса, поскольку сама она точно так же, назло, отказалась от кронпринца и леди Джулианы. — Но неужели тебя не испугала участь оказаться в городке? — В голосе у нее проявилась невольная дрожь: до цели их пути было уже рукой подать. — Или у тебя просто не было другого выхода? — тихо спросила она.
— Не знаю. Это все равно бы так просто не закончилось, — ответил Тристан, но вдруг осекся, словно в замешательстве. — Хотя, если честно, — признался он, помолчав, — мне страшно.
Однако произнес он это так хладнокровно, с такой спокойной уверенностью, что девушка не могла поверить его словам.
Тем временем скрипучая повозка сделала еще один поворот, охранники ускакали вперед получить новые распоряжения начальника. Узники, слишком покорные и запуганные, чтобы избавить рот от кожаных «удил», но все же способные кое-как разговаривать, стали тихо перешептываться меж собой, вопрошая друг друга о видневшемся впереди селении, к которому медленно и неотвратимо подкатывала их колымага.
— Красавица, — взглянул на девушку Тристан, — в городе нас разлучат, и кто знает, что с нами будет дальше! Ты только будь умницей, слушайся… В конце концов, это не может… — И вновь он в нерешительности запнулся. — Хуже, чем в замке, я думаю, уже не будет.
На этот раз в его голосе принцесса различила нотки нескрываемой тревоги, но, подняв на юношу взгляд, она увидела все то же, почти непроницаемое лицо — лишь взгляд его прекрасных глаз сделался чуть нежнее. Она увидела на его подбородке едва пробившуюся, золотистую щетину и захотела поцеловать ее.
— Ты будешь присматривать за мной после того, как нас разлучат? Попытаешься найти меня — просто чтобы переброситься со мной парой слов? О, если б только знать, что ты рядом… Но знаешь, я вряд ли буду послушной умницей. Я больше не вижу в этом смысла. Мы ведь тут дрянные рабы, Тристан. Зачем же нам теперь повиноваться?
— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Тристан. — Я начинаю за тебя бояться.
Издалека донесся пока слабый рокот голосов. Гул огромной толпы, словно волна, лениво перекатывался через пригорки, донося до пленников приглушенное бурление городской ярмарки с сотнями бродящих по ней, переговаривающихся и что-то выкрикивающих людей.
Красавица крепко прильнула к груди Тристана. Тут же между ног у нее сладко заныло в нахлынувшем желании, сердце заколотилось чаще. Плоть принца налилась и отвердела, но на сей раз он не смог проникнуть в нее, и девушка вновь мучительно пожалела, что у нее связаны руки и она не может ему помочь.
— Почему мы должны подчиняться, если мы и без того уже наказаны? — опять спросила она, невольно прислушиваясь к приближающемуся гомону толпы, хотя и чувствовала всю бессмысленность вопроса.
Тристан тоже обернулся на все нарастающий шум голосов. Повозка покатилась заметно быстрее.
— В замке нам говорили, что мы должны повиноваться, — снова заговорила Красавица. — Того же желали и наши родители, отправляя нас живой данью ко двору королевы и кронпринца. Но теперь-то мы — скверные, негодные рабы…
— Если мы не станем подчиняться, это лишь усугубит наказание, — твердо возразил принц, однако глаза его странно, предательски блеснули. Увещевая девушку, он явно притворялся, полагая, что это ради ее же блага. — Давай-ка подождем и посмотрим, что с нами станется дальше. Ты только помни, дорогая, что в итоге они все равно нас победят.
— Но как, Тристан? — вскинула брови Красавица. — Хочешь сказать, ты обрек себя на такую кару — чтобы теперь взять и подчиниться?
Волна нервного трепета прокатилась в ее душе — как в ту минуту, когда девушка оставляла горюющих по ней в замке кронпринца с леди Джулианой. «Да, я дрянная негодница, — горько подумала она. — И все же…»
— Красавица, их воля все равно восторжествует. Попомни, волевой и непокорный раб их только еще больше позабавит. Зачем тогда бороться?
— А зачем бунтовать, чтобы потом подчиняться? — возразила девушка.
— А у тебя хватит сил все время быть непослушной и упрямой?
Низкий бархатистый голос принца звучал настойчиво, тепло его дыхания согревало шею. Тристан снова ее поцеловал. Красавица попыталась мысленно отгородиться от шума толпы, внушавшего ей ужас: словно огромный страшный зверь, зловеще рыча, вылезал из своего логова. Она чувствовала, как все ее существо охватывает страх.
— Милая, признаться, я даже не знаю, что такого сделал, — сказал Тристан, оглядываясь в сторону жуткого, пугающего шума: всевозможных выкриков, веселых возгласов, рыночной сутолоки. В его васильковых глазах вдруг промелькнул страх, которому этот сильный крепкий юноша не мог позволить выйти наружу. — Как раз в замке я обнаружил, что мне куда естественнее делать то, что от меня требуют — будь то бежать или становиться на колени. И я даже торжествовал, когда у меня получалось все исполнить как надо.
— Тогда почему же мы здесь, Тристан? — спросила Красавица, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его в губы. — Почему мы тогда среди ослушников? — И чем больше бравады и бунтарства она пыталась придать своему голосу, тем отчаяннее прижималась к груди принца, словно ища защиты.

АУКЦИОН НА РЫНОЧНОЙ ПЛОЩАДИ

Наконец повозка остановилась, и сквозь мельтешащую завесу из белых рук и спутанных волос Красавица разглядела высокую городскую стену, распахнутые ворота и стремительно выкатывающуюся из них на зеленый луг пеструю толпу.
Невольников, подгоняя ремнями, споро выгрузили из повозки перед собравшимся народом, и Красавицу с Тристаном тут же разделили: принца грубо оттолкнули в сторону без всякого на то повода, просто по прихоти стражника. Рты прочих узников наконец избавили от кожаных распорок.
— Тихо! — громко возгласил начальник конвоя, пока не спешиваясь. — Рабам в городе разговаривать запрещено! Всякий, кто осмелится сказать хоть слово, получит в рот затычку покрепче.
Он объехал группу невольников, сбивая их в кучку поплотнее, дал команду развязать узникам руки, но в то же время пригрозил суровой расправой тому, кто уберет ладони из-за шеи.
— Здесь, в городке, никому не нужны ваши бесстыжие речи, — продолжал он. — Отныне вы — бессловесные твари, простые вьючные животные, и ваш удел — безропотно работать и доставлять удовольствие. И если кто-то без команды хозяина уберет руки из-за шеи — получит на эту шею хомут и отправится с плугом вспахивать поля.
Красавица задрожала от страха. Вытолкнутая в передний ряд, она уже не видела Тристана — вокруг были лишь длинные, спутанные на ветру волосы и опущенные заплаканные лица ее несчастных спутниц. Казалось, без затычек невольники плакали тише, стараясь не размыкать губ. Окрики же стражников сделались, напротив, грубее и резче:
— Шевелись давай! Ну-ка выпрями спину!
От их злобных голосов у девушки холодок пробежал по коже. Если б Тристан мог подобраться к ней поближе!
Но почему их высадили так далеко от городка? И зачем развернули повозку? Внезапно Красавица все поняла: их собирались гнать на рынок, точно стадо гусей. И не успела ей прийти в голову эта догадка, верховые стражники накинулись с ремнями на стайку узников, и под дождем ударов те заторопились к городским воротам.
«Слишком уж сурово», — с дрожью подумала она, побежав вместе со всеми. Как всегда, ремень настиг ее нежданно — девушка потеряла равновесие и полетела на мягкую, свежевзрытую копытами дорогу.
— А ну, подымайся! Рысцой беги! Выше голову! — закричал охранник. — Колени выше подымай!
Совсем близко от нее застучали, взбивая пыль, конские копыта — в точности как в замке, на тропе взнузданных, — и, получив хлыстом по голым бедрам и икрам, Красавица почувствовала уже знакомую дикую дрожь.
От бега ныло в груди, тупая боль разливалась по измученным ногам. Ей плохо было видно толпу местных, но она точно знала, что сотни, если не тысячи, горожан высыпали из ворот городской стены, чтобы поглазеть на привезенных из замка невольников.
«Нас прогонят через всю эту толпу. Какой ужас!» — мелькнуло у девушки в голове, и внезапно все то, на что она настроилась, пока ехала в повозке: не подчиняться и бунтовать, — разом оставило ее. Красавица была страшно перепугана. Что было сил она помчалась с толпой невольников, подгоняемая, несмотря на все старания, нетерпеливыми ударами ремней, — и неожиданно очутилась в самом первом ряду бегущих. И уже некому было заслонить ее от огромной гудящей толпы.
Над сторожевыми башенками взметнулись флаги. Когда невольников подогнали ближе, в толпе замахали руками, загомонили, послышались задорные возгласы и громкие унизительные насмешки.
Сердце у девушки тяжело забухало. Она старалась не смотреть на то, что было впереди, хотя и не имела возможности повернуть обратно.
«Нечем прикрыться и негде спрятаться, — в отчаянии думала она. — И где Тристан?.. А почему бы не нырнуть в гущу рабов?»
Но едва Красавица попыталась это сделать, как вновь получила звучный удар хлыстом, и охранник злобным окриком велел ей двигаться вперед. На оказавшихся рядом с ней невольников тоже посыпались удары, и семенившая рядом маленькая рыжеволосая принцесса в беспомощности разрыдалась.
— Что с нами теперь будет?! — всхлипывая, запричитала она. — Зачем мы только ослушались своих господ!
Но тут оказавшийся по левую руку Красавицы темноволосый принц предостерегающе глянул на рыжую:
— Молчи, не то будет только хуже!
Красавица не могла отделаться от воспоминания о своем долгом пути во владения пробудившего ее принца: как он провез ее через множество селений, как ее радостно чествовали там и осыпали восторгами как новоизбранную невольницу королевского наследника. Теперь же не было ничего подобного!
При их приближении к воротам толпа разделилась и разошлась по обе стороны дороги. Красавица различала женщин в белых чепцах и в деревянных башмаках, мужчин в коротких кожаных куртках и сыромятных сапогах. Ее окружали румяные веселые физиономии, настолько довольные увиденным зрелищем, что от смущения у девушки замерло дыхание и она опустила глаза, глядя себе под ноги.
Когда они проходили через ворота, раздался рев трубы, множество рук потянулись к невольникам потрогать их, толкнуть или дернуть за волосы. Чьи-то пальцы, точно грубая кисть, то и дело задевали ей лицо, кто-то шлепал по бедрам. Красавица вскрикивала в отчаянии, тщетно пытаясь уворачиваться от назойливых неуемных рук, толкавших ее вперед, пока, наконец, вокруг не разразился громкий, неистовый хохот, сопровождаемый насмешливыми выкриками и гаденькими издевками.
Слезы градом катились по ее щекам, хотя Красавица их даже не замечала, с опаской озираясь вокруг. В груди и висках отчаянно пульсировала кровь. Огромную рыночную площадь окружали фасады высоких и узких деревянно-каменных строений. Невдалеке возвышалась массивная дощатая платформа с виселицей. Сотни людей высовывались из верхних окон и теснились на утлых балконах, размахивая белыми платочками, в то время как бесчисленные зеваки наводняли ведущие к площади улочки, локтями пробиваясь поближе к несчастным королевским рабам.
Их затолкали в небольшой загон возле платформы, от которого вверх, к дощатому помосту, вела шаткая деревянная лесенка. Чуть поодаль громоздилась виселица со свисающим с нее длинным кожаным шнуром. Возле самой виселицы стоял, в ожидании сложив руки, мужчина. Когда наконец заперли дверцу загона, вновь раздался звук трубы. Толпа мигом окружила их тесный закуток, где не было ни малейшего пространства, чтобы как-то отделиться от веселящихся простолюдинов. Несчастные сбились в плотную кучку, но до них все равно дотягивались руки горожан. Красавицу то и дело щипали за ягодицы и дергали за волосы.
Девушка кое-как протолкнулась в середину и попыталась отыскать глазами Тристана — но увидела его лишь в тот момент, когда принца грубо вытолкнули к деревянным ступеням.
«Нет, надо, чтобы меня продали вместе с ним», — подумала она и рванулась было к лесенке, однако стражник бесцеремонно пихнул ее обратно в закуток, а толпа радостно взревела и загикала.
Рыженькая принцесса, что расплакалась еще по пути сюда, теперь и вовсе ревела безутешно, и Красавица прижала ее к себе, чтобы как-то укрыть от нахальных рук и успокоить. У этой принцессы была восхитительная высокая грудь с очень крупными розовыми сосками; рыжие пряди волос, точно ручейки, сбегали по ее заплаканному личику.
Глашатай тем временем что-то произнес, и толпа вновь взревела и заулюлюкала.
— Не бойся, — шепнула рыжей Красавица. — Все будет почти что как в замке. Нас будут так же наказывать и заставлять повиноваться.
— Нет, как в замке тут не будет, — тихо возразила принцесса, стараясь не выдать себя движениями губ. — Всегда считала себя ужасной бунтаркой, упрямой и решительной…
Труба третий раз высоко взревела, издав пронзительную трель, тут же на площади повисла тишина, и громкий голос торжественно возвестил:
— Весенний аукцион объявляется открытым!
Вокруг поднялись шум, болтовня, все заглушающее многоголосье, в котором Красавица уже не слышала собственного дыхания. И то, как от частых вздохов и испуганного биения сердца вибрировала ее же собственная грудь, потрясло девушку. Быстро оглядевшись, она увидела, как десятки глаз ее внимательно осматривают, изучая и оценивая ее обнаженные прелести, и десятки ухмыляющихся ртов ее обсуждают.
Между тем стражники третировали опальных принцев. Тех, у кого гениталии уже приняли состояние готовности, надзиратели легонько постегивали кожаными ремешками по пенису и похлопывали ладонями по качающейся мошонке, тех же, у кого все еще было в упадке, нещадно охаживали хлыстом по заду. Тристан стоял спиной к Красавице — она видела его стройные мускулистые ноги и крепкие ягодицы, дрогнувшие, когда стражник, раздразнивая его, грубо постукал хлыстом между ног. Теперь она ужасно жалела об их недавней запретной близости: если он не сможет немедленно принять готовность, виновата в том будет именно она.
И вновь по площади разнесся могучий голос глашатая:
— Всем жителям городка знакомы правила проведения аукциона! Этих ослушавшихся рабов Ее королевское величество милостиво приговорило к наказанию тяжким трудом, и ныне они будут распроданы за наибольшую предложенную цену на срок не менее трех месяцев и станут служить новым своим господам так, как те сочтут для себя нужным. Эти непослушные негодники станут у них безгласными слугами, и всякий раз, когда новый господин или госпожа того захочет, их будут доставлять к Позорищной площади, где они будут потешать толпу к собственному же исправлению.
Стражник отошел от Тристана, игриво стегнув того напоследок и что-то сказав принцу на ухо.
— На вас возлагается обязанность заставлять этих рабов работать, — продолжал вещать с платформы глашатай, — наказывать их, не терпеть ни малейшего неповиновения и не позволять им ни малейших речей. Любой хозяин или хозяйка может в любой момент продать своего невольника другому жителю городка за любую угодную ему сумму.
Рыженькая принцесса нагой грудью крепко прижалась к Красавице, и она наклонилась поцеловать бедняжку в шею. Бедром она почувствовала упругие кудряшки у той на лобке, ощутила влажный жар ее близкого лона.
— Не плачь, — вновь шепнула она рыжей.
— Когда мы вернемся, я буду безупречно слушаться! — призналась та и вновь зашлась рыданиями.
— Что же толкнуло тебя к неповиновению? — спросила ее на ухо Красавица.
— Сама не знаю, — всхлипнула девушка, подняв на нее большие голубые глаза. — Хотела посмотреть, что из этого выйдет. — И она снова жалобно заплакала.
— Следует помнить, — разносилось тем временем с возвышения, — что всякий раз, наказывая одного из этих недостойных рабов, вы исполняете волю Ее королевского величества. Именно Ее величество движет вашей рукой, когда вы бьете этих негодяев, и говорит вашими устами, когда вы их браните! Раз в неделю невольников следует обязательно доставлять в городские конюшни для омовений и ухода. Рабы должны быть накормлены, им необходимо давать время для сна. На теле у них неизменно должны быть видны следы порки. Дерзость и бунтарство должны пресекаться на корню.
Снова взвыла труба, в воздухе замелькали белые платочки, и сотни рук, вздымаясь одни над другими, беспорядочно захлопали глашатаю.
Внезапно рыжеволосая принцесса резко вскрикнула: какой-то молодой человек, прижавшись к ограждению, ухватил ее за бедра и притянул к себе. Стражник добродушно отчитал его за выходку, велев отпустить девчонку, но тот все же успел скользнуть ладонью по ее влажной промежности.
Тристана тем временем уже препроводили на деревянный помост. Голова его была высоко поднята, руки, как и прежде, сомкнуты за шеей, и своим видом он являл достоинство несмотря на то, что хлыст звучно отплясывал на крепких ягодицах принца, пока он поднимался по скрипучим ступеням.
Только теперь Красавица увидела под самой виселицей и ее кожаными петлями чуть выступающий из платформы поворотный круг. Туда-то и толкнул Тристана высокий сухопарый мужчина в ярко-зеленом бархатном камзоле. Грубыми пинками он раздвинул принцу ноги пошире — будто тому нельзя было велеть это сделать простой командой!
«С ним обращаются, точно с животным», — возмутилась, глядя на это, Красавица.
Отступив назад, высокий распорядитель аукциона заработал ножной педалью, приводящей в действие поворотный круг, и Тристан довольно быстро на нем завертелся. Красавица лишь мельком ловила его раскрасневшееся лицо, золотистые волосы, полуприкрытые веками синие глаза. На груди и животе у него поблескивали капли пота. Член его, как и добивались того стражники, был большим и крепким, ноги слегка дрожали от напряжения, будучи расставлены чересчур широко.
При виде его в Красавице опять забурлило желание, и, чувствуя бесконечную жалость к принцу, она в то же время ощущала, как ее лоно вновь набухает и пульсирует.
И тут девушку охватил жуткий страх: «Меня не могут так выставить одну перед этим сбродом. Меня не могут так вот продавать с молотка. Я не смогу так…» Но сколько раз, еще в бытность в замке, она твердила себе подобное…
Громкий взрыв смеха на одном из ближайших балконов застал ее врасплох, вырвав из тягостных мыслей. Народ вокруг переговаривался, кто-то друг с другом о чем-то спорил, а деревянный диск с принцем все вращался и вращался, и от быстрого кружения белокурые пряди соскользнули с шеи Тристана, отчего он стал казаться еще более нагим и уязвимым.
— Необычайно сильный и здоровый принц! — выкрикнул распорядитель торга, и его голос, куда более густой и громкий, нежели у глашатая, перекрыл гул толпы. — Длинноногий, с крепким телосложением! Безусловно, пригоден для домашнего труда, особенно же хорош для полевых работ и, разумеется, в конюшнях.
Красавица поморщилась.
В руке у распорядителя имелся инструмент с длинной, тонкой и гибкой полосой кожи на конце, куда более жесткой и упругой, чем обычный хлыст или ремень, и, когда Тристан вновь оказался лицом к загону с невольниками, мужчина шлепнул им по пенису принца:
— Могучий, отзывчивый член, способный на весьма выдающиеся заслуги! Притом чрезвычайно выносливый!
Площадь взорвалась смешками. Распорядитель между тем протянул руку и, ухватив Тристана за волосы, резко согнул его в поясе и в такой позе провернул на диске еще на один оборот.
— Восхитительная задница! — послышался густой голос распорядителя, неотвратимо сопровождаемый резкими щелчками кожаного хлыста, оставлявшего на теле Тристана красноватые полосы. — Мягкая, упругая! — отметил продавец, потыкав пальцем в ягодицы принца. Затем взялся ладонью за его лицо и поднял повыше: — И спокойный, выдержанный нрав, жаждущий смирения! Каковым ему и следует быть!
Снова звучный щелчок и радостный гогот толпы.
«Каково ему сейчас? — подумала Красавица. — Я бы такого не вынесла».
Человек в зеленом камзоле снова сцапал Тристана за голову, наклонив его пониже, и взял в руку черный кожаный фаллос, свисавший у него с пояса на цепочке. И не успела девушка понять, что тот собирается делать, распорядитель резко впихнул его в анус Тристану, вызвав еще больше одобрительных возгласов и улюлюканья со всех уголков рыночной площади, в то время как сам принц так и стоял согнувшись, с неподвижным лицом.
— Что-нибудь еще о нем сказать? — оглядел толпу распорядитель, вытянув фаллос. — Или начнем уже торг?
Тут же со всех сторон заголосили, перекрикивая друг друга и раз за разом называя все большую цену. Сидевшая на ближнем балкончике женщина в платье с богатым бархатным лифом — явно жена лавочника — подскочила на ноги и попыталась перебить торг.
«Какие же они все тут состоятельные, — удивилась Красавица, — и ткачи, и красильщики, и серебряных дел мастера, делающие украшения для самой королевы. И у каждого есть деньги, чтобы кого-то из нас купить!»
Даже жуткого вида женщина с красными руками и в заляпанном чепце выкрикнула свою цену от дверей мясницкой лавки, но ее быстро «задвинули» конкуренты.
Поворотный диск с принцем медленно, безостановочно вращался, распорядитель подбивал торгующихся назначить наивысшую, окончательную цену невольнику. Тонким, обтянутым черной кожей длинным жезлом, который он вытянул из ножен, точно меч, продавец так и эдак охаживал Тристана по ягодицам, тыкал ему в анус, сам же принц стоял, словно смирившись с унижением, лишь пунцово пылающие щеки выдавали его страдание.
Неожиданно с дальнего края рыночной площади чей-то громкий голос назначил цену, намного превышавшую самые большие ставки за Тристана. По толпе пробежал глухой ропот. Красавица приподнялась на цыпочки, чтобы получше видеть происходящее. К самой платформе подступил мужчина, и сквозь мешающие обзору подмости принцесса разглядела незнакомца с совершенно белыми седыми волосами (хотя он и не был настолько стар для такой глубокой седины), которые красиво, с каким-то особенным очарованием обрамляли его правильное и бесстрастное лицо.
— Итак, этого молодого крепкого жеребца желает приобрести королевский летописец! — возвестил распорядитель торгов. — Кто-нибудь готов предложить за него более высокую цену? Кто даст больше за этого великолепного принца? Ну же, смелее…
Кто-то попытался перебить цену, но летописец тут же своим удивительно тихим голосом озвучил новую, гораздо большую сумму, явно намереваясь оттереть своих соперников.
— Продано! — выкрикнул наконец распорядитель. — Принц продан Николасу, королевскому летописцу и главному городскому историку Ее величества за наивысшую предложенную сумму в двадцать пять золотых монет!
И сквозь слезы Красавица увидела, как Тристана бесцеремонно спихнули с диска, стащили по лестнице и подвели к седовласому мужчине в темно-сером камзоле изысканного, благородного покроя, который невозмутимо стоял, сложив руки и внимательно разглядывая свое приобретение. Щелкнув пальцами, он приказал Тристану следовать за ним и, развернувшись, двинулся с торговой площади.
Толпа с неохотой расступилась, чтобы пропустить принца и его нового хозяина, и на всем пути сопровождала его уничижительными ругательствами и тычками.
Но, не успев проводить его глазами, Красавица вдруг с ужасом почувствовала, что ее следующей вытягивают из кучки невольников и влекут к лестнице на торговый помост.

КРАСАВИЦА НА ПОМОСТЕ

«Нет, этого не может быть!» — мелькнуло в голове у принцессы. Она ощутила удар упругого хлыста, и ноги от страха вдруг перестали ее слушаться.
Почти ослепшую от слез, девушку едва не силой втащили на платформу и втолкнули на поворотный круг. И не важно, что она без всякого смирения взошла на помост — она там тем не менее очутилась! Перед ней, куда ни глянь, пестрела ухмыляющаяся и взмахивающая руками толпа. Совсем юные мальчишки и девчонки, что пониже ростом, протискивались поближе к платформе, чтобы лучше все видеть, а на балконах вставали и вытягивали шеи, боясь что-либо пропустить.
Красавица почти вовсе пала духом, хотя и крепко стояла на ногах, и даже удержала равновесие, когда распорядитель аукциона ногой в мягком сыромятном сапоге попинал ей по лодыжкам, чтобы расставить ноги пошире.
— Очаровательная маленькая принцесса! — принялся расхваливать ее продавец.
Внезапно поворотный диск завертелся, и девушка чуть не упала с него.
Она видела несметную толпу людей — целые сотни, — что наводняли пространство до самых городских ворот, теснились в окнах и на балконах, видела даже слоняющихся по сторожевым башням стражников.
— Волосы — точно золотые нити, и маленькие, но спелые груди!
Тут распорядитель обхватил ее рукой, крепко сцапал за грудь и принялся энергично пощипывать соски. Не размыкая губ, Красавица издала громкий стон, и тут же почувствовала между ног предательский отклик.
«Но пусть только попробует схватить меня за волосы, как недавно Тристана…»
Едва принцесса об этом подумала, как ее точно так же понудили согнуться пополам. Словно увеличившиеся под собственной тяжестью, груди упруго качнулись. Под восторженное улюлюканье простолюдинов верткий хлыст снова взялся охаживать ей ягодицы. Когда же распорядитель кожаным ремешком поднял ей лицо, заставляя держать тело в том же согнутом положении и одновременно ускоряя вращение диска, толпа еще больше зашлась криками, хохотом и хлопаньем в ладоши.
— Взгляните, какие восхитительные прелести! Весьма хороши в домашнем хозяйстве! Кто ж станет растрачивать этакое лакомство на полях!
— На пашню ее! — выкрикнул кто-то, и собравшиеся вновь загоготали.
Получив новый удар хлыстом, принцесса унизительно взвыла. Продавец закрыл ей рот ладонью и резко вздел подбородок, не позволив распрямить спину.
«Еще немного, и я потеряю сознание. Мне этого не вынести. Сейчас упаду без сил», — поняла Красавица. Сердце у нее гулко бухало.
Внезапно она почувствовала, как обтянутый кожей жезл распорядителя щекочет ей губы промежности. «О нет, только не это! Он не…» — испугалась девушка, но ее влажная раздразненная вульва уже набухала в жажде все новых прикосновений жезла.
Принцесса дернулась в надежде увернуться. Толпа загомонила еще пуще. И тут Красавица осознала, что самым ужасным, непотребным образом дергает и крутит бедрами, пытаясь избежать чувствительных тычков жезла. Когда же распорядитель впихнул свой жезл поглубже в ее сочащуюся, разгоряченную вагину, зрители взорвались воплями восторга и яростными хлопками.
— Изящная, красивая и грациозная малышка! — в то же время не переставал расхваливать свой товар распорядитель. — Годится как для прислуживания даме в обиходе, так и для развлечения джентльмена.
Красавица чувствовала, что лицо ее горит. В замке ее ни разу так ни перед кем не выставляли! Ноги вновь перестали ее слушаться, и в этот момент распорядитель крепко ухватил девушку за запястья, поднял ей руки над головой, и принцесса безвольно повисла над настилом, в то время как безжалостный хлыст отплясывал по ее бедрам и икрам.
Сама того не сознавая, принцесса беспомощно брыкнулась. Она уже совсем не владела собой. Постанывая сквозь стиснутые зубы, она яростно забилась в сильной хватке распорядителя. Незнакомая, отчаянная, необузданная ярость нахлынула на нее, когда хлыст добрался до ее лобка, то похлестывая по нему, то поглаживая. Дикий гомон толпы вконец оглушил Красавицу, и она уже не знала, то ли уже сама страждет этой муки, то ли рьяно пытается ее прекратить. В ушах у нее раздавались лишь ее собственные стоны и резкие вздохи…
И тут принцесса поняла, что, сама того не ведая, устроила своим зрителям как раз то представление, которое они больше всего любили и, собственно, ради которого они тут и собрались. Зрелище с Тристаном явно не доставило им столько удовольствия. Утешило ее это или нет, трудно было сказать. Тристан ушел, и Красавица чувствовала себя покинутой.
Хлыст между тем не унимался, охаживая ее, заставляя неистово выгибаться дугой и вращать бедрами, а затем снова приглаживая ей влажный пушок на лобке, наводняя свою жертву волнами наслаждения и боли.
В порыве ярости она с силой качнулась, едва не вырвавшись из цепкой руки распорядителя, и от удивления он громко хохотнул. Мужчина попытался ее угомонить, и толпа возмущенно завопила. Его сильная рука еще крепче ухватила девушку за запястья и подняла выше, и краем глаза Красавица увидела, как двое неказисто одетых прислужников торопятся к торговому помосту.
Они споро привязали ее запястья к свисавшему с виселицы, кожаному шнуру, и теперь девушка свободно болталась на нем, громко всхлипывая и пытаясь спрятать лицо за вытянутые вверх плечи, укрывая его от неистовой порки распорядителя.
— Все же мы не можем весь день развлекаться этой миленькой принцессой! — крикнул распорядитель, хотя толпа вокруг и подбадривала его возгласами: «Давай отшлепай ее!», «Накажи-ка ее хорошенько!»
— Этой маленькой красотке требуются твердая рука и суровые наказания! С какой же цены начнем? — Он снова принялся вертеть подвешенную принцессу, охаживая ее хлыстом по голым икрам, и выпихнул вперед ей голову, чтобы девушка не прятала лицо.
— Прелестная грудь, ласковые ручки, восхитительная задница, а еще — чудесная лакомая щелочка, достойная услаждать самих богов!
Ставки на его товар уже росли с сумасшедшей скоростью, так что распорядитель не успевал, как полагается, повторять названные суммы. Размытым от беспрестанного кружения взором Красавица видела сотни глядящих на нее снизу простолюдинов, множество молодых людей, столпившихся у самого торгового помоста, пару девушек, перешептывающихся и показывающих на нее пальцем. Чуть поодаль взгляд ее выхватил престарелую, опирающуюся на трость женщину, которая тянулась вверх сморщенным пальцем, желая назвать свою цену.
На девушку вновь накатило чувство брошенности и отчаяния, и она с вызовом забрыкалась и застонала сквозь сомкнутые губы.
Но почему бы ей не закричать погромче? Не добавляет ли унижения это признание собственной безгласности? И не побагровело бы от стыда ее лицо, если б вдруг ее заставили показать, что она не тупой безмозглый раб, а думающее и чувствующее существо? Ответом были лишь ее беспомощные всхлипы.
Между тем под выкрики толпы и неуклонный рост на нее ставок принцессе развели пошире ноги, и распорядитель, раздвинув ей ягодицы, потыкал своим кожаным жезлом в анус. Резко вскрикнув, Красавица стиснула зубы и закрутилась на привязи, даже норовя дотянуться ногой до торговца и хорошенько его лягнуть.
Он же тем временем озвучивал последние, самые высокие ставки, рассчитывая растрясти толпу на как можно большую сумму.
— Продано! — наконец уже знакомо прогудел распорядитель. — Принцесса продана госпоже Дженнифер Локли, хозяйке трактира «Лев», за наивысшую предложенную сумму в двадцать семь золотых монет! Эта прелестная малышка со столь пылким нравом за хлебушек с маслом и все прочее непременно должна получать хорошую порку, — не преминул он добавить.

УРОКИ ГОСПОЖИ ЛОКЛИ

Когда Красавицу отвязали от виселицы и спихнули по ступеням, толпа захлопала в ладоши. Руки девушке тут же крепко завели за спину, отчего грудь у нее выпятилась вперед. Во рту она, ничуть не удивившись, ощутила кожаный ремень, крепко затянутый за головой. К нему же вскоре притянули, прочно привязав, и запястья, что тоже было вполне ожидаемо после ее буйствования на помосте.
«Ну и пусть!» — в отчаянии подумала принцесса.
От узла у нее на затылке протянули два длинных повода и вручили высокой черноволосой женщине, стоявшей возле платформы.
«Надо ж, додумались! — мелькнуло в голове. — Теперь поведут меня, как зверушку на привязи».
Незнакомка оглядела покупку, в точности как летописец — Тристана. Ее лицо, немного треугольное, вполне можно было назвать миловидным; черные длинные волосы были свободно откинуты назад, удерживаемые идущей вдоль края лба тонкой косой, что красиво обрамляла лицо. На ней было богатое одеяние с красной бархатной юбкой и лифом, из-под которого выбивалась пышными рукавами нарядная льняная сорочка.
«Богатенькая, однако, трактирщица», — отметила про себя Красавица.
Рослая женщина резко потянула за поводья, чуть не сбив девушку с ног, закинула «вожжи» за плечо и быстро пошла прочь, заставив принцессу трусить за нею рысью. На пути от помоста горожане всячески издевались над Красавицей, толкая ее, щипля, тыкая пальцами, шлепая по заду, обзывая «негодницей» и «паршивкой», ехидно спрашивая, нравится ли ей, когда шлепают, и выражая желание провести с ней хоть часок в воспитательных целях. Но Красавица, вся дрожа, молча следовала за новой хозяйкой, глядя только ей в спину и ощущая в голове странную пустоту, словно ни о чем уже не в состоянии была думать.
Между тем в голове у нее шевелился все тот же червячок мысли: «Почему бы мне не вести себя так, как мне нравится? Зачем смиряться?» Но вдруг она вновь разразилась слезами, сама не зная отчего.
Женщина впереди шла так быстро, что Красавице приходилось даже бежать за ней, хотела она того или нет, и подчиняться той независимо от своих соображений, — и все новые слезы застилали девушке взор, размывая перед ней краски рыночной площади и словно слепляя все вокруг в плывущее мимо разноцветное облако.
Они прошли в узкую улочку, встретив несущихся к торгу запоздалых зевак, которые второпях почти не обратили на нее внимания. Очень быстро Красавицу провели по мощенной булыжником, пустой и тихой улице, отчаянно петлявшей между темными фахверковыми домами с ромбическими решетками окон и ярко выкрашенными ставнями и дверьми.
Видневшиеся повсюду вывески рассказывали о здешних ремеслах: тут висел башмак над мастерской сапожника, там — кожаная перчатка; небрежно нарисованный золотой кубок отмечал лавку торговца золотой и серебряной посудой.
Мало-помалу странное спокойствие охватило принцессу, и на его фоне сразу дали о себе знать все болящие места ее измученного поркой тела. Ее все так же грубо тянули за голову вперед, и кожаные поводья шершаво терлись о щеки. Девушка часто дышала сквозь мешающие во рту «удила». В какой-то момент все происходящее представилось ей удивительно знакомым: и эта тесная улочка, и опустевшие магазины, и шагающая впереди высокая женщина в красной широкой юбке и таком же красном бархатном лифе, с длинными черными волосами, вьющимися вдоль узкой спины. Казалось, что все это с принцессой однажды уже было — по крайней мере, ничего необычного в происходящем ей уже не виделось.
Разумеется, ничего подобного с ней ни разу не случалось, но все же Красавица странным образом чувствовала себя вполне в своей тарелке, и тот жуткий страх, что охватывал ее на торговой площади, теперь отступил и рассеялся. Да, она все так же была привычно нага, и пунцовые следы битья на бедрах и ягодицах горели — девушка даже боялась думать о том, как она сейчас выглядит, — и вздрагивающие при каждом шаге груди наполняли трепетом все тело, и, как обычно, промежность была влажной. Да, ее лоно, так жестоко раздразненное гладким кончиком хлыста, до сих пор буквально сводило ее с ума, сочась и пульсируя!
Но все это теперь едва ли не доставляло удовольствие — даже шлепать босыми ногами по разогревшимся на солнце булыжникам было почти приятно. И принцессу уже понемногу разбирало любопытство: что же это за высокая женщина, спешно идущая впереди? И что теперь ей, Красавице, делать дальше?
Последний вопрос никогда не вставал перед ней в замке. Она всегда со страхом думала о том, что  заставят ее делать, но теперь принцесса вовсе не была уверена, что ее можно к чему-нибудь принудить. Этого она уже не знала наверняка.
И вновь ей показался совершенно естественным тот факт, что она — обнаженная, связанная, наказанная за непослушание рабыня, которую сейчас безжалостно тянут по улице за поводья. Мелькнула мысль, что эта высокая женщина, уверенно влекущая ее вперед, великолепно знает, как управлять своей невольницей, не допуская ни малейшего сопротивления. И это, как ни удивительно, восхитило Красавицу.
Подняв глаза, она повела взглядом по стенам домов, заметив, что там и сям из окон на нее глазеют люди. Сверху с любопытством смотрела на нее, скрестив на груди руки, полная женщина; чуть поодаль, на другой стороне улицы, на подоконнике сидел улыбающийся молодой человек, пославший ей воздушный поцелуй. Потом на улочке показался вульгарно одетый кривоногий мужичок, который на подходе снял шляпу и чуть поклонился: «Приветствую вас, госпожа Локли». Глазами он едва скользнул по Красавице, однако, поравнявшись с ней, не преминул шлепнуть ее по заду.
Это странное чувство обыденности происходящего начало смущать принцессу. И в то же время она словно купалась в этом новом ощущении.
Между тем ее привели к другой, тоже вымощенной булыжником, огромной площади, в центре которой виднелся городской колодец, а по сторонам пестрели вывески нескольких трактиров: «Медведь», «Якорь», «Скрещенные мечи». Самой дальней и наиболее впечатляющей оказалась позолоченная вывеска «Льва», высоко нависающая над широкой проезжей частью перед трехэтажным зданием с глубоко врезанными, освинцованными окнами. Но более всего потрясала при виде гостиницы подвешенная перед ней на кожаной веревке обнаженная принцесса со связанными вместе лодыжками и запястьями, отчего бедняжка напоминала свисающий с кровли спелый фрукт. Ее красная, измученная промежность была выставлена на всеобщее обозрение.
Именно так и привязывали в замке принцев и принцесс в Зале наказаний. Этого Красавице, к счастью, претерпеть не довелось, и как раз такого испытания она больше всего и боялась. Лицо несчастной принцессы оказалось зажато между ног в нескольких дюймах от распухшей, безжалостно разверстой вульвы, глаза ее были полуприкрыты. Увидев госпожу Локли, девушка застонала и задергалась на веревке, потянувшись к ней с мольбой — в точности, как это делали наказанные королевские невольники в замке.
При виде этой принцессы у Красавицы замерло сердце. Однако ее быстро потянули дальше, так что она не могла даже обернуться к несчастной, и едва ли не бегом привели в обеденный зал трактира.
Несмотря на жаркий день, в этом огромном помещении оставалось прохладно. В просторном очаге горел скромный огонек, над которым посапывал паром железный чайник. Покрытый плитками пол был уставлен десятками гладко отполированных столов и скамей. Вдоль стен помещались гигантские бочонки. В одном конце зала от самого камина тянулась длинная просторная полка, на противоположной стороне находилось жалкое подобие сцены.
Длинный прямоугольный прилавок шел от очага к дверям, и за ним стоял, опираясь локтем о столешницу, мужчина с увесистой бутылью в руке, словно готовый хоть сейчас налить стаканчик эля. Он поднял косматую голову, глянул на Красавицу своими маленькими, близко посаженными, темными глазками и с улыбкой сказал госпоже Локли:
— Что ж, очень неплохой выбор.
Когда глаза Красавицы привыкли к полусумраку зала, она обнаружила, что, помимо нее, в зале много других нагих невольников. Обнаженный принц с красивой черной шевелюрой ерзал на коленях в дальнем углу, орудуя увесистой щеткой, которую он держал зубами за рукоять. Русоволосая принцесса ту же работу выполняла почти у самых дверей. Другая молодая женщина со свитыми на затылке в клубок каштановыми волосами, стоя на коленях, начищала скамью — этой работнице милостиво позволили пользоваться руками. Двое других коленопреклоненных невольников — принц и принцесса, оба с длинными неубранными волосами — за очагом, в падавшей из открытой задней двери полосе солнечного света, энергично натирали оловянные блюда и тарелки.
Никто из этих рабов не отважился даже взглянуть на новоприбывшую. Весь их вид выражал лишь полную покорность. И когда маленькая принцесса с жесткой щеткой заторопилась вычистить пол у самых ног Красавицы, по ее бедрам и ягодицам стало видно, что девушку частенько наказывают.
«Но кто эти рабы?» — удивилась Красавица, уверенная, что они с Тристаном были в числе первой партии приговоренных к грязным работам. Или это неисправимые ослушники, которые вели себя так ужасно, что им присудили целый год прислуживать в городке?
— Подай-ка деревянную лопатку, — велела госпожа Локли мужчине за стойкой, неожиданно подтолкнула Красавицу вперед и ловко закинула на столешницу.
Лишившись опоры под ногами, девушка невольно охнула. Она даже не успела решить для себя, будет ли слушаться новую хозяйку, как госпожа решительно освободила ее рот от кожаных «удил», развязала на затылке узел и с силой пошлепала ладонью по шее. Другой рукой женщина прошлась у Красавицы между ног, прощупав пытливыми пальцами ее влажную вульву с припухшими губами и разгоряченным бугорком клитора, отчего принцесса с трудом сдержала жалобный стон, вовремя стиснув зубы. После чего рука хозяйки так и оставила ее в муке вожделения.
Некоторое время Красавица смогла отдышаться, после чего почувствовала, как гладкая деревянная лопатка мягко вдавилась ей в ягодицы, отчего недавние рубцы зажгло с новой силой.
Побагровев от такого беглого бесцеремонного обследования, Красавица вся напряглась, ожидая, что ее неминуемо отшлепают, однако расправы не последовало. Вместо этого госпожа Локли властно повернула ее лицо в сторону открытой двери.
— Видишь ту красотку, что болтается под вывеской? — И, сцапав Красавицу за волосы, принудила ее кивнуть.
Принцесса поняла, что ей не следует ничего отвечать и, решив пока что повиноваться новой хозяйке, еще раз кивнула, уже самостоятельно.
Между тем подвешенная принцесса слегка поворачивалась туда-сюда на привязи, и Красавица поймала себя на мысли, что не припомнит, влажно ли истомленное лоно этой бедняжки или, напротив, тщетно пытается сжаться под коротким пушком.
— Может, желаешь повисеть вместо нее? — спросила госпожа Локли совершенно безучастным, ледяным голосом. — Хочешь болтаться там час за часом, день за днем, демонстрируя всему миру эту свою маленькую ненасытную щелку?
В ответ Красавица вполне искренне помотала головой.
— В таком случае ты забудешь про свою дерзость и бунтарство, что выказывала на рыночном помосте, и будешь исполнять любое слово своих хозяев и целовать им ноги, будешь мычать от благодарности, получая свой ужин, и начисто вылизывать тарелку.
Она вновь силком заставила Красавицу кивнуть, и та, неожиданно для себя самой, почувствовала, как в прижатом к деревянной стойке лобке запульсировало желание. Девушка снова, по собственной воле, кивнула.
Затем рука женщины скользнула под ней вдоль столешницы и ухватила сразу обе груди ладонью, точно сорванные с дерева, спелые персики. Соски у принцессы тут же отозвались, налившись крепостью.
— Надеюсь, мы понимаем друг друга? — спросила госпожа.
И Красавица, чуть поколебавшись, кивнула.
— А теперь запомни следующее, — продолжала женщина все тем же не терпящим возражения тоном. — Я буду тебя нещадно лупить и пороть, чуть ли не спускать с тебя шкуру. И этим зрелищем не будут тешиться ни какие-нибудь богатенькие лорды или леди, ни солдаты, ни иные джентльмены. Только ты и я. Каждый день, прежде чем открыть трактир, я буду делать все, что от меня требуется, и ты должна стать настолько усердной и отзывчивой, что одно касание моего ногтя будет заставлять тебя стремглав исполнять любое мое поручение. Лупить я тебя буду все лето, пока ты у меня в невольницах. И после каждой взбучки ты будешь торопиться целовать мне башмаки, потому что если ты не станешь этого делать, то будешь болтаться под вывеской — час за часом и день за днем. Тебя будут опускать вниз лишь на краткий сон и еду — с раздвинутыми ногами и стянутыми за спиной руками, — и лупить по заднице так же, как ты отпробуешь это сейчас. А потом тебя снова будут вывешивать на посмешище уличным безобразникам, которых чрезвычайно позабавит твоя маленькая страждущая щелка. Тебе все ясно?
Женщина подождала, одной рукой удерживая груди принцессы, другой же ухватив ее за волосы. Красавица медленно кивнула.
— Ну и отлично, — уже тише сказала госпожа.
Она развернула принцессу на столешнице, уложив головой к дверям, и задрала ей подбородок так, чтобы девушка могла видеть болтающуюся у входа бедняжку принцессу. И тут же деревянная лопатка увесисто прошлась Красавице по ягодицам, по прежним рубцам, отчего девушке показалось, что ее зад распух и весь горит.
Красавица лежала неподвижно, даже наслаждаясь тем странным чувством успокоения, которое пришло к ней еще на булыжной мостовой. Одновременно внизу живота накатывалось сладкое томление. И это растущее возбуждение словно сметало со своего пути любые страхи и тревоги. Или властный голос этой женщины так на нее подействовал?
«Если б захотела, я могла бы ей и вовсе не подчиняться», — подумала Красавица, охваченная этой столь непривычной безмятежностью. Ее лоно между тем стремительно набухло и засочилось влагой.
— Теперь слушай дальше, — завела новую тираду госпожа Локли. — При каждом касании этой лопатки ты будешь ерзать передо мною, выгибаться и стонать. Но ты не смеешь сопротивляться и от меня выворачиваться. И ты не станешь этого делать. Также ты не будешь убирать руки от шеи. И еще тебе не позволено открывать свой рот. Ясно? Ты можешь только елозить и стонать. И с каждым ударом ты обязана показывать мне, как ты его чувствуешь, как ценишь мои старания, как благодарна мне за наказание и насколько сознаешь, что именно это ты и заслужила. В противном случае ты будешь болтаться под вывеской до тех пор, пока на площади закончатся торги, народ станет потихоньку разбредаться по домам, и солдаты смогут наконец зайти сюда пропустить по кружке эля.
Красавица была поражена. В замке с ней никогда и никто не разговаривал подобным образом — с такой хладнокровной, бесстрастной доходчивостью. В то же время за этими речами стояла столь восхитительная практичность, что принцесса едва сдержала улыбку. И, разумеется, эта дама сделает все как сказала. А почему бы нет? Если бы Красавица держала трактир и купила за двадцать семь золотых монет какую-нибудь строптивую рабыню, то вела бы себя с ней точно так же. И, конечно, так же требовала бы, чтобы та стонала, выгибалась и ерзала, выказывая свое смирение, и не просто молотила бы по ней лопаткой, а воспитывала бы в ней рабскую покорность.
Странное чувство обыденности происходящего вновь охватило Красавицу.
Она смирилась с этим сумрачным залом трактира, откуда солнце видно лишь сквозь открытую дверь — как его лучи поигрывают на гладких булыжниках мостовой, — она приняла этот непривычный для ее слуха голос госпожи, полный надменной отчужденности. Сладкозвучные речи обитателей замка по сравнению с ним казались чересчур приторными.
Да, заключила Красавица, она станет покорной — по крайней мере, на сегодняшний день, — и будет «елозить и стонать», как от нее и требуется. К тому же и притворяться не понадобится — ей ведь и в самом деле будет очень больно.
И тут она почувствовала первый удар. Лопатка в руках госпожи с размаху саданула по ней, вызвав совершенно непроизвольный, громкий стон. Длинная и тонкая, упругая деревяшка с отвратительным скрипом снова и снова обрушивалась на ее и без того исполосованный зад, и под градом ударов Красавица, сама того не сознавая, отчаянно выгибалась и взвывала, и слезы боли ручьями лились из глаз. Лопатка словно сама собой заставляла ее ерзать и выворачиваться, подбрасывала над столешницей и методично проминала ягодицы. Девушка ощущала, как поскрипывает под ней барная стойка, как от порывистого дыхания судорожно вздымаются и опадают ее бока. Соски, трущиеся о шершавую столешницу, загрубели. Она по-прежнему не сводила налившихся слезами глаз от открытого дверного проема, и, сопровождая звучные удары собственными, вырывающимися из-за стиснутых губ стонами, Красавица не могла не представлять себя со стороны, гадая, достаточно ли угодила госпоже Локли.
В ушах у девушки все отчетливее звучали ее громкие стоны, по щекам безостановочно скатывались на стойку слезы, упиравшийся в столешницу подбородок уже болел от ее дергания под ударами беспощадной лопатки. Волосы беспорядочно рассыпались по плечам, завесив по бокам лицо.
Деревяшка между тем охаживала Красавицу все более ощутимо, доставляя уже вовсе непереносимую боль, и с каждым ударом ее тело уже буквально подскакивало над стойкой, словно умоляя госпожу завершить экзекуцию. Еще ни разу, ни в каких испытаниях, которым подвергали ее в замке, принцесса не переживала таких невыносимых мучений.
Наконец лопатка замерла в руках хозяйки. Во внезапно воцарившейся тишине раздалась череда тихих всхлипов, и усмиренная Красавица извернулась на стойке, как будто в мольбе к госпоже Локли. Неожиданно что-то коснулось легким взмахом ее воспаленных ягодиц, и принцесса приглушенно вскрикнула сквозь сжатые зубы.
— Отлично, — услышала она. — А теперь живо подымайся и встань передо мной, широко раздвинув ноги. Ну!
Красавица поспешила выполнить приказ. Она торопливо соскользнула с барной стойки и застыла перед хозяйкой, расставив ноги как можно шире и всем телом вздрагивая от судорожных всхлипов. Не поднимая глаз, она все же различала неясную фигуру госпожи Локли со скрещенными на груди руками в пышных рукавах, словно светящихся своей белизной в полумраке зала. В ладони трактирщицы покоилась большая овальная деревянная лопатка.
— Вставай на колени! — скомандовала трактирщица, щелкнув пальцами. — А теперь, не отнимая рук от шеи, опусти к полу подбородок и ползи вон к той дальней стене и обратно. Живо!
Красавица поспешила подчиниться. Пытаться ползти таким манером, елозя по полу локтями и подбородком, было крайне ужасно, и девушка даже боялась представить себе, как выглядит она при этом со стороны, — но все ж таки принцесса кое-как добралась до указанной стены и тотчас же вернулась к ногам госпожи, в диком порыве поцеловав ее башмаки. Между ног у нее вновь запульсировало волнение, словно под грубой лаской чьей-то руки, и у девушки перехватило дыхание. Если б она только могла хоть немножко сдвинуть ноги… Но госпожа Локли непременно заметит это и уж точно такого не спустит!
— Встань с колен! — велела трактирщица и, ухватив ее волосы, скрутила на затылке клубком, скрепив найденными в кармане шпильками.
Затем хозяйка вновь прищелкнула пальцами:
— Принц Роджер! Принеси-ка сюда вон то ведро со скребком.
Черноволосый принц мигом выполнил приказание, с невозмутимой грациозностью передвигаясь на коленях и локтях. Красавица заметила на его ягодицах пунцовые полосы воспаленной кожи, как будто его тоже не так давно воспитывали деревянной лопаткой. Глядя прямо перед собой своими большими черными глазами, он поцеловал башмаки госпожи и по мановению ее руки тем же способом ретировался через черный ход во двор. Красавица проводила принца взглядом. Его ярко-розовый сжатый анус оброс густой черной растительностью, а крепкие маленькие ягодицы казались чересчур круглыми для мужчины.
— А теперь бери щетку в зубы и выскребай пол, — ледяным голосом велела трактирщица. — Отсюда и до конца зала. И все должно быть сделано хорошо и чисто. И колени у тебя должны быть широко расставлены. Если увижу, что ты сводишь ноги, или же, наоборот, возюкаешь своей маленькой ненасытной дыркой по полу, или касаешься ее руками — будешь болтаться под вывеской. Тебе все ясно?
В ответ Красавица поскорее чмокнула башмаки госпожи.
— Отлично. Вечером солдаты хорошо заплатят за эту маленькую крепенькую киску. Уж они-то ее славно накормят! А покуда будешь голодать в смирении и низости и делать то, что я велела.
Тотчас же принцесса принялась за работу и стала с трудом отскребать плиточный пол, мотая туда-сюда головой. Промежность и ягодицы поначалу страшно ныли, но по мере работы боль становилась все слабее и слабее, а в голове у Красавицы странным образом все расставлялось по своим местам.
«А что, если солдаты будут от нее без ума, размышляла она, и очень хорошо за нее заплатят, и действительно накормят ее киску, с позволения сказать, до отвала — а потом она вдруг возьмет и выйдет из подчинения? Посмеет ли тогда госпожа Локли вывесить ее перед входом в трактир?»
«Я превращаюсь в такую гадкую девчонку», — вздохнула она про себя. Но самое странное было в том, что при мысли о госпоже Локли сердце у принцессы забилось чаще. Ей так же нравились  холодность и резкость новой хозяйки, как неприятно было умильное обращение ее замковой госпожи, леди Джулианы. И Красавица невольно спрашивала себя: а самой-то госпоже Локли доставила удовольствие эта недавняя взбучка? Как бы то ни было, трактирщица лупила ее от души.
Так, раздумывая о том о сем, Красавица одну за другой старательно оттирала коричневые плитки до блеска, когда внезапно заметила, что из открытого дверного проема на нее упала чья-то тень. Тут же девушка услышала приветливый голос трактирщицы:
— О, капитан?
Прекрасно сознавая, что это может быть расценено как дерзкое нахальство, Красавица осторожно подняла глаза и увидела над собой белокурого мужчину в высоких, скрывающих колени кожаных сапогах. На широком, тоже кожаном, ремне висели украшенный драгоценными каменьями кинжал, а также палаш и обтянутый кожей жезл. При весьма стройном телосложении незнакомец обладал широкими могучими плечами, и потому принцессе показалось, что крупнее мужчины она в этом королевстве не встречала. Его роскошные волосы соломенного цвета доставали почти до плеч, на концах завиваясь крупными завитками. Из насмешливых морщинок на девушку холодно взирали сверху вниз блестящие зеленые глаза.
Непонятно почему, Красавицу охватило смятение — ее поразил неожиданный сплав хладнокровия и крутизны нрава в этом человеке.
С деланым безразличием она продолжила начищать пол. Однако мужчина обошел ее, остановившись спереди.
— Не ожидала вас так рано, — проворковала госпожа Локли. — И вообще была уверена, что нынче вы приведете сюда полный гарнизон.
— Так точно, сударыня, — звучным голосом отозвался капитан.
У Красавицы словно сдавило горло, перехватив дыхание, но она продолжала тереть щеткой плитки, стараясь не обращать внимания на остановившиеся перед ней сапоги с мягкими складками телячьей кожи.
— Я видел эту мелкую куропатку на торгах.
Почувствовав на себе его долгий оценивающий взгляд, Красавица невольно вспыхнула.
— Строптивая девчонка. Я сильно удивился, что вы за нее столько заплатили.
— Я знаю, как управляться со строптивцами, капитан, — ответила госпожа Локли холодным стальным голосом, в котором не было ни тени гордости или веселья. — К тому же это исключительно сочная куропаточка. Я полагала, вечером она доставит вам массу удовольствия.
— Отмойте ее и пришлите ко мне в спальню. Прямо сейчас — что-то не настроен я нынче ждать до вечера.
Красавица чуть повернула голову и осторожно стрельнула взглядом в капитана. Он показался ей нахально, самоуверенно красивым. Его щеки и подбородок обросли короткой светлой щетиной — словно подернулись золотой пылью. Солнце оставило на коже глубокий загар, ярко оттенявший золотистые брови и белые зубы мужчины. Он уверенно глядел на девушку, уперев в бок обтянутую перчаткой руку, и когда госпожа Локли ледяным тоном велела ей опустить глаза, он лишь улыбнулся этой дерзости невольницы.

УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ПРИНЦА РОДЖЕРА

Госпожа Локли грубо подняла Красавицу на ноги и, завернув ей руки за спину, вытащила через заднюю дверь во двор — широкий, поросший травой, с развесистыми фруктовыми деревьями.
Под открытым навесом на гладко оструганных лавках с полдюжины обнаженных рабов спали, казалось, так же глубоко и безмятежно, как и их собратья в роскошном Зале невольников королевского замка. Невдалеке неприступного вида женщина с засученными рукавами намывала в бадье с мыльной водой невольника с подвязанными к ветке над головой руками, причем делала это так усердно, словно натирала солью мясо к ужину.
Не успела Красавица опомниться, как ее водворили в точно такую же емкость с мыльной водой, пенящейся на уровне колен, руки привязали к толстой ветке смоковницы, и она услышала, как госпожа Локли позвала принца Роджера. Тот немедленно появился с жесткой щеткой в руке — теперь уже не на карачках — и тут же взялся за принцессу, окатывая ее мыльной пеной, старательно натирая ей локти и колени, намывая голову и быстро поворачивая девушку в бадье туда-сюда. Здесь это была не роскошь, а всего лишь обыденная необходимая процедура. Красавица поморщилась, когда щетка грубо прошлась ей по промежности, и невольно застонала от боли, ощутив жесткую щетину на еще свежих следах от битья.
Тем временем госпожа Локли ушла. Суровая мойщица шлепками и тычками отогнала только что отмытого, жалобно мычащего невольника обратно на лавку и тоже удалилась в гостиницу. Так что, если не считать спящих, во дворе никого больше не осталось.
— Ты поговоришь со мной? — шепнула Красавица Роджеру.
Теперь, когда они остались одни, его взгляд наполнился живостью и весельем. Крепкими руками с темной, гладко-восковой кожей принц аккуратно отвел ей голову назад и окатил волосы теплой водой.
— Да, только будь осторожна. Если нас застукают, то отправят на публичное наказание. А я, знаешь ли, терпеть не могу развлекать толпу здешних плебеев с «вертушки».
— Но почему ты здесь? — спросила Красавица. — Я считала, что мы первые, кого в этом году выслали из замка.
— Я в этом городке уже несколько лет и почти не помню замок. Меня наказали за то, что я улизнул на пару с одной принцессой. Мы целых два дня прятались, нас найти не могли! — лукаво улыбнулся Роджер. — А обратно меня уже не отзовут.
Красавица была потрясена услышанным, вспомнив, как под самым носом у госпожи, возле королевской опочивальни, провела две тайных ночи с принцем Алекси.
— А что случилось с ней? — продолжила она расспрашивать.
— Ну, моя подруга некоторое время пробыла в городке, а потом вернулась обратно в замок и сделалась большой любимицей королевы. А когда ей пришла пора отбыть домой, она решила остаться там на правах знатной леди.
— Не может быть! — изумилась Красавица.
— О да! Она стала важной придворной дамой. И даже приезжала поглядеть на меня в своем новом пышном убранстве и спросить, не желаю ли я вернуться в замок и стать ее рабом. Дескать, королева разрешает, поскольку моя бывшая подруга обещала наказывать меня со всей суровостью и вообще безжалостно муштровать. Такой, мол, свирепой госпожи еще ни один раб не видывал! Можешь себе представить, как меня это огорошило! В последний-то раз я ее видел совершенно голой — кверху задом на колене у господина. А тут приезжает на белом коне в дорогом черном, расшитом золотом, бархатном платье, на голове — косы с золотыми заколками, и хочет, чтобы меня, как есть нагого, перекинули ей через седло! Я вырвался, убежал от нее. Она велела капитану стражи меня отловить, закинуть ей на коня — а потом самолично выпорола меня на площади перед толпой местных зевак. О, она была чрезвычайно довольна собой!
— Как она могла так поступить?! — возмутилась Красавица. — Постой, ты говоришь, она убирает волосы в косы?
— Да. Я слышал, она теперь никогда их не распускает. Это якобы слишком уж напоминает ей пору рабства.
— Неужто это леди Джулиана?
— Именно. А ты откуда ее знаешь?
— В замке она была моей мучительницей. И моей госпожой наравне с кронпринцем. — Красавица как сейчас видела красивое лицо леди Джулианы и ее толстые косы. Частенько ей доводилось бежать от ее беспощадного хлыста по тропе взнузданных. — Это было ужасно! Ну а что случилось потом? Как тебе удалось от нее улизнуть?
— Так вот, я от нее вырвался и убежал, а она приказала начальнику стражи притащить меня обратно. Всем было совершенно ясно, что я еще не готов вернуться в замок. — Принц хохотнул. — Я слышал, она даже просила за меня королеву, умоляла простить! Обещала, что укротит и обуздает меня сама, без чьей-либо помощи.
— Чудовищно!
Роджер вытер ей руки и лицо.
— Вылезай из бадьи, — велел он. — И давай-ка потише. Думаю, госпожа Локли в кухне. — И шепотом добавил: — Госпожа Локли ни за что меня не отпустит! Но ведь леди Джулиана не первая и не последняя рабыня, превратившаяся в безжалостную мучительницу, — добавил он. — Кто знает, может, однажды и перед тобой встанет подобный выбор, и в руках у тебя вдруг окажется хлыст, а в твоем распоряжении — множество голых задниц. Подумай об этом. — Принц добродушно рассмеялся, сморщив потемневшее от загара лицо.
— Никогда! — выдохнула Красавица.
— Ладно, давай-ка торопиться. Капитан поди заждался уже.
Образ обнаженной леди Джулианы с Роджером яркой картинкой вспыхнул перед мысленным взором принцессы. Она бы не прочь была однажды опрокинуть через колено голой свою недавнюю госпожу! От этой мысли Красавица почувствовала томление внизу живота… Хотя о чем она только думает! От одного упоминания о капитане принцессу охватила внезапная слабость. Не было у нее ни хлыста в руке, ни хоть одного человека в подчинении. Она была всего лишь нагой негодницей-рабыней, которую сейчас отправят ублажать бесчувственного солдафона, питающего пристрастие к строптивым девчонкам. И, представив его симпатичное загорелое лицо и блестящие загадочные глаза, Красавица подумала: «Что ж, раз уж я такая паршивка, то и вести себя буду соответственно».

КАПИТАН СТРАЖИ

Во двор вышла госпожа Локли, отвязала руки девушки и небрежно вытерла ей волосы, затем связала ей запястья за спиной и, буквально затолкнув в трактир, повела вверх по винтовой деревянной лестнице, оказавшейся за огромным очагом. Через стену Красавица могла бы ощутить приятное тепло камина, но ее влекли вперед так быстро, что она почти ничего не чувствовала.
Наконец госпожа Локли отворила низкую тяжелую дубовую дверь и впихнула Красавицу внутрь, бросив ее на колени.
— Вот и она, мой любезный капитан! — объявила госпожа и тут же вышла.
Красавица услышала, как за ней закрылась дверь. Принцесса встала на коленях, все еще не понимая, что от нее требуется, быстро, не поднимая глаз, огляделась. В небольшом камине колыхался слабый огонь, под скошенным потолком виднелась широкая деревянная кровать. Наконец девушка увидела уже знакомые сапоги из мягкой телячьей кожи, и сердце у нее забилось чаще. Капитан сел в массивное кресло, стоявшее у длинного темного деревянного стола.
Принцесса ждала, но никаких распоряжений не последовало.
Спустя некоторое время она почувствовала, как мужчина собрал в ладонь ее волосы и, ухватив покрепче, подтянул к себе, отчего девушка вынуждена была немного проползти, оказавшись прямо перед ним на коленях. Она подняла на него удивленный взор, вновь увидев это самоуверенно-красивое, тронутое загаром лицо и роскошные светлые волосы, которыми он, несомненно, кичился, и зеленые, блестящие, глубоко посаженные глаза, встретившие ее взгляд с уже знакомой властностью.
Ужасная слабость охватила Красавицу. Что-то внутри ее смягчилось и растаяло, и эта непривычная покорная вялость грозила завладеть всем ее духом и сознанием. Девушка поскорее прогнала наваждение… И все же какое-то новое осмысление просочилось в ее разум…
Намотав ее волосы на левую ладонь, капитан встал и поднял Красавицу на ноги, оказавшись намного выше ее ростом. Попинав девушке ноги ступней, он развел их пошире.
— Теперь покажешь мне себя, — велел он со слабой тенью улыбки, и не успела Красавица понять, что ей надо делать, капитан отпустил ее волосы, и девушка осталась послушно стоять перед ним с раздвинутыми ногами, испытывая страшное унижение.
Хозяин комнаты между тем вновь погрузился в кресло, полностью уверенный в ее покорности. У нее же сердце стучало так бешено, что казалось, это слышно даже капитану.
— Опусти руки между ног и раздвинь губки — я хочу видеть твои прелести.
Пунцовая краска залила ей щеки. Девушка в упор уставилась на капитана, даже не шелохнувшись. Сердце у нее подскакивало как пришпоренное.
Через мгновение капитан поднялся, ухватил Красавицу за запястья, приподнял, резко усадил на стол, тут же откинул назад, завернув ей руки за спину, и коленом широко раздвинул ей ноги, глядя на нее сверху вниз.
Красавица не сопротивлялась и не отворачивалась, вперившись глазами в его лицо. Тут она почувствовала, как его обтянутая перчаткой рука занялась как раз тем, что он велел делать девушке — раздвинула ей половые губы. Капитан опустил взгляд на раскрывшееся перед ним лоно.
Принцесса заерзала, завертелась, отчаянно пытаясь высвободиться, в то время как большой и указательный пальцы капитана с любопытством ощупали ее вульву, небрежно потыкали клитор. Краска вновь прилила ей к лицу, и девушка закрутила бедрами, в открытую сопротивляясь. Однако от прикосновений грубой кожи перчатки клитор ее стал стремительно набухать, разгораясь жаром.
Красавица уже тяжело дышала, отвернув лицо в сторону. Услышав, как капитан расстегивает бриджи, и тут же ощутив упругое прикосновение его налившегося члена к своему бедру, принцесса застонала и приподняла томящееся лоно ему навстречу.
Тут же его крепкая плоть стремительно и глубоко проникла в нее, так что Красавица почувствовала резко прижавшиеся к ее лобку жаркие и влажные волосы его чресел. Капитан ухватил ее за саднящие болью ягодицы и поднял, оторвав от стола. Принцесса обняла мужчину за шею, обвила ногами его талию. Цепко держа ее горячими ладонями за бедра, капитан энергично водил ее взад-вперед, то чуть высвобождая плоть, отчего Красавица еле сдерживала жалобный вскрик, то вновь с силой прижимая девушку к себе, на всю длину пронзая ее членом. Движения капитана были все резче и яростнее, и принцесса уже ничего не ощущала, кроме этих неистовых толчков, — ни того, как он взялся ладонью за ее затылок, как запрокинул ей голову, ни того, как его язык властно проник в ее рот. Она чувствовала лишь стремительно прокатывающиеся через ее лоно, взрывные волны наслаждения. Ее губы крепко прильнули к его рту, а тело, напряженное до предела и в то же время словно бесплотное, снова и снова резко вздымалось и опускалось, пока, наконец, с громким, утробным сладострастным воплем в ней не разразился неистовый оргазм.
Капитан же продолжал исступленно пробиваться в нее, ловя ртом вырывающиеся из нее стоны и не отпуская ее, и когда девушка уже с мукой возжелала конца страсти, он наконец с глубоким, протяжным стоном резко ворвался в нее в последнем, самом яростном порыве оргазма. На мгновение его бедра замерли и тут же быстро, судорожно задергались.
В комнате внезапно воцарилась тишина. Капитан стоял, держа перед собой Красавицу, его плоть в ней время от времени вздрагивала, сокращаясь, отчего девушка легонько постанывала. Наконец, ощутив свое лоно свободным и пустым, она молчаливо запротестовала под страстными поцелуями капитана.
Очень скоро принцесса уже снова стояла на полу, закинув руки за голову и широко расставив ноги, которые капитан опять раздвинул аккуратными движениями ступни. И, несмотря на охватившее ее сладкое изнеможение, Красавица осталась стоять, глядя перед собой в пол и различая по сторонам лишь расплывчатые пятна света.
— Ну а теперь вернемся к тому, что я велел вначале: устроим небольшой показ, — сказал капитан и, снова запрокинув ей голову, впился в нее глубоким поцелуем, страстно пробежав по небу языком.
Принцесса смотрела ему в глаза — и не видела ничего, кроме этих глядящих на нее зеленых глаз.
— Капитан… — лишь молвила она.
Она перевела взгляд на его изборожденный морщинами, бронзовый от солнца лоб, на спутавшиеся над ним светлые волосы.
Капитан отступил, оставив ее стоять. Бриджи его были уже тщательно застегнуты.
— А теперь ты опустишь руки между ног, — мягко сказал он, снова усаживаясь в свое дубовое кресло, — и немедленно покажешь мне свои интимные красоты.
Девушка вздрогнула, посмотрела на него сверху. Собственное тело казалось ей жарким и словно испитым, неодолимая слабость охватывала каждую мышцу. К собственному изумлению, Красавица опустила руки к промежности, коснувшись влажных скользких губ, до сих пор горящих и пульсирующих после его яростных толчков. Кончиком пальца она тронула отверстие вагины.
— Открой-ка и покажи мне, что там, — велел капитан, откинувшись назад в кресле и подперев рукой подбородок. — И пошире. Еще шире!
Принцесса растянула в стороны губы вульвы, сама не веря, что она, непокорная, строптивая девчонка, делает все это. Мягкая, ленивая истома — отголосок их недавнего исступленного соития — еще больше утихомирила ее. Послушно она расширила губы так, что они едва не отозвались болью.
— И приподними пальцем клитор, — добавил капитан.
Красавица исполнила и это, тронув воспаленный бугорок.
— Сдвинь-ка палец в сторону, чтобы мне было лучше видно.
Она быстро и как можно изящнее выполнила приказ.
— А теперь снова раскрой пошире свои прелести и потолкайся бедрами вперед.
Девушка подчинилась — но с резкими движениями бедер ее окатила новая волна вожделения. Лицо запылало, в горле разом пересохло, в груди стало жарко, и она услышала собственное томное постанывание. Ее бедра заиграли резвее, поднимаясь и опадая, подаваясь вперед все резче и резче. Соски затвердели, превратившись в заостренные темно-розовые жала. Молящие стоны вырывались из нее все громче и требовательнее.
Она уже была близка к экстазу, сладостное желание овладело всем ее существом. Красавица ощутила, как набухли под пальцами раздвинутые губы, как часто пульсирует, словно маленькое сердце, клитор, как часто и пронзительно покалывает в напрягшихся сосках. И когда она уже едва в силах была вынести это острое томление, капитан ухватил ее ладонью за шею, быстрым движением привлек к себе на колени, обняв ее плечи правой рукой, а левой раздвинув ей шире ноги. Принцесса почувствовала обнаженной спиной гладкую телячью кожу куртки, а бедрами — высокие голенища его сапог, увидела над собой его лицо, буравящие острым взглядом глаза. Капитан впился в нее долгим поцелуем, и ее бедра непроизвольно подались вверх. Девушка всем телом задрожала.
Краем глаза Красавица заметила, как в руке у него внезапно оказалось что-то очень красивое, переливающееся на свету, и быстро перевела взгляд на этот предмет. В ладони у капитана лежала толстая, украшенная золотом, инкрустированная изумрудами и рубинами, рукоять его кинжала. Вдруг эта сияющая красота исчезла из поля зрения, и тут же девушка почувствовала холодное прикосновение металла к своей влажной разгоряченной вагине.
— О, да-а-а… — простонала она, и длинная рукоять скользнула в ее лоно, вторгшись в него в тысячу раз грубее и безжалостнее, чем самый крупный член, сминая на своем пути горящий жаром клитор.
Красавица едва не взвыла в диком вожделении. Голова ее откинулась назад, глаза не видели ничего, кроме глаз капитана, неотрывно глядящего на нее сверху. Ее бедра отчаянно вздымались на его коленях, рукоять кинжала сновала взад-вперед, сильнее и сильнее. Наконец принцесса уже не могла больше этого вынести — исступление оргазма вновь словно парализовало ее, заставив онеметь распахнутый рот. В этот момент полнейшего высвобождения страсти она даже перестала видеть лицо державшего ее мужчины.
Когда она пришла в себя, бедра ее все еще судорожно подрагивали, вагина продолжала то и дело сжиматься, но сама Красавица уже сидела на коленях у капитана, а он, обхватив ладонью ее лицо, целовал девушку в закрытые веки.
— Ты будешь моей рабыней, — произнес он.
Принцесса кивнула.
— Всякий раз, когда я буду приходить в эту гостиницу, ты будешь моей. Где бы ты ни была, ты явишься ко мне и поцелуешь мне ноги.
Она снова кивнула.
Тогда капитан поставил ее на пол и, не успела она прийти в себя, выдворил из комнатки. Сведя ей за спиной запястья, мужчина провел принцессу вниз по той же узкой, продуваемой сквозняком лестнице, по которой она поднималась с хозяйкой.
То и дело Красавица оборачивалась к капитану: он оставлял ее, и эта мысль была для девушки невыносима. «О нет, прошу, не покидай меня!» — в отчаянии думала она.
Но капитан лишь пошлепал ее ласково широкой, обтянутой перчаткой ладонью и вытолкнул в холодный полумрак трактира, где уже сидели, попивая пиво, шесть-семь человек. До принцессы до несся их смех, болтовня; где-то от души охаживали какого-то невольника колотушкой, и бедолага мычал и всхлипывал от боли.
Девушку же вывели на площадь перед гостиницей.
— Убери руки за спину, — велел ей капитан, — и шагай передо мной вперед. Колени выше, гляди перед собой.

ПОЗОРИЩНАЯ ПЛОЩАДЬ

В первые мгновения солнце показалось Красавице нестерпимо слепящим. Как было ей приказано, девушка сцепила руки за спиной и зашагала вперед, поднимая колени как можно выше. Очень скоро глаза привыкли к яркому свету, и она увидела площадь, на которую вышли они с капитаном. Туда-сюда слонялись по ней целые толпы досужих зевак, оживленно шушукались местные сплетницы; на широком каменном выступе стены сидели, болтая, несколько юнцов; возле трактиров спокойно перетаптывались у коновязей лошади; и, наконец, по всей площади глаз натыкался на обнаженных невольников: кто-то ползал на коленях, кто-то, как Красавица, вышагивал перед своим господином.
Капитан мягким шлепком дал ей знак повернуть, слегка прихватив ее широкой ладонью за правую ягодицу.
Идя как будто в полусне, Красавица вскоре очутилась на широкой улице со множеством магазинов и всевозможных лавок, напомнившей ту улочку, по которой ее вели с рынка, только здесь было куда оживленнее, и все были заняты делом: одни что-то продавали, другие покупали, третьи о чем-то яростно спорили.
Ужасное ощущение закономерности, обыденности окружающего вновь охватило принцессу. Ей снова почудилось, будто все это уже происходило с ней прежде — по крайней мере, все казалось ей знакомым и привычным. Обнаженная рабыня, на четвереньках намывавшая витрину магазина, смотрелась вполне обыкновенно; другой невольник с привязанной к его спине большой корзиной вышагивал, как и Красавица, перед горожанкой, погонявшей его палкой, и тоже не являл собой ничего из ряда вон. Даже нагие невольники, что там и сям висели на домах с полусонным видом, в наказание привязанные к стене с разведенными пошире ногами, — и те представляли собой вполне привычное зрелище. И в самом деле — что такого, если идущие мимо молодые горожане немного поглумятся над ними, одного пошлепав по напрягшемуся члену, другую больно ущипнув за несчастный лобок? Вполне обычное дело!
Даже подрагивающая при каждом шаге грудь, неуклюже выпятившаяся вперед из-за сведенных за спиной рук, — и это уже казалось Красавице совершенно естественной и правильной манерой ходить. Получив очередной ласковый шлепок, девушка зашагала живее, стараясь как можно грациознее поднимать колени.
Спустя некоторое время они дошли до другого конца городка и приблизились к широкой рыночной площади. Вокруг опустевшего торгового помоста бродили сотни людей. Чудесные дразнящие ароматы исходили от лавок, торговавших снедью; Красавица даже уловила терпкий запах налитого в кубок вина, что купил себе с лотка некий молодой человек. В текстильной лавке разворачивали длинными яркими полосами ткани. Где-то громоздились новенькие плетеные корзины, где-то торговали всевозможными веревками — и повсюду старательно трудились обнаженные невольники, выполняя тысячи поручений.
В переулке у площади раб на коленях энергично подметал коротким веником дорогу. Двое других на карачках принесли на спинах полные фруктов большие корзины и поскорее шмыгнули в дверь. На стене дома, привязанная вверх тормашками, висела стройненькая принцесса, ее лобковые волоски глянцево поблескивали на солнце, а лицо было красным и в глазах стояли слезы. Широко раздвинутые ноги ее приторочили высоко к стене широкими, плотно стянутыми ножными браслетами.
Тем временем Красавица с капитаном миновали торговую площадь, и тут же взору открылась другая, причем весьма странная картина: вместо булыжной мостовой там оказалась мягкая, свежевзрыхленная земля — в точности как на тропе взнузданных в замке. Здесь принцессе позволили остановиться. Капитан застыл возле нее, оглядываясь, заткнув большие пальцы под ремень.
Девушка увидела здесь такую же платформу с поворотным кругом, с какой ей довелось познакомиться с утра на аукционе. Энергично работая педалью, привязанного раба все быстрее раскручивал на диске мужчина с хлыстом в руке, яростно поря ему ягодицы всякий раз, как они удобно поворачивались к экзекутору. В роли несчастной жертвы был статный мускулистый принц со связанными за спиной руками и задранным подбородком, закрепленным к невысокому деревянному столбику, так чтобы любой желающий мог увидеть лицо наказуемого.
«Как он только держит глаза открытыми? — подумалось Красавице. — Ведь невыносимо видеть эту толпу вокруг!»
Сгрудившиеся у платформы зеваки улюлюкали и что-то резко выкрикивали, как и на давешних торгах. И когда в знак окончания порки заплечный мастер воздел свой хлыст, в бедного принца, потного и трясущегося, с кружащейся головой, полетели гнилые фрукты и прочие отбросы.
Как и на предыдущей площади, здесь царила ярмарочная атмосфера, так же дразнили своими ароматами съестные и винные лавки. Из высоких окон и с балконов, сложив ручки на подоконнике или перилах, глазели по сторонам любопытные горожанки.
Между тем поворотный круг был здесь отнюдь не единственным местом наказания. Справа, чуть подальше от него, находился высокий деревянный столб с железным кольцом, к которому крепилось множество черных кожаных лент. К концу каждой такой веревки привязывался за кожаный ошейник раб, вынужденный волей-неволей держать голову высоко. С таким вот горделивым видом голые наказуемые медленно шествовали по кругу, от души охаживаемые длинными, обтянутыми кожей лопатками, которыми орудовали четыре стражника, стоявших в четырех точках площадки, точно знаки сторон света в компасе. Множество босых ног проделали в дорожной пыли широкую кружную колею. У одних бедолаг руки были крепко стянуты за спиной, другие сами сцепляли их сзади.
За этим маршированием рабов наблюдала толпа местных мужчин и женщин, отпускавших всевозможные комментарии. Некоторое время Красавица оцепенело глядела на происходящее. Потом одну из невольниц, юную принцессу с крупными каштановыми локонами, прямо на ходу отвязали и вернули поджидавшему рядом господину, который, хлестнув ей соломенным веником по лодыжкам, велел идти вперед.
— Сюда! — скомандовал капитан.
Красавица послушно двинулась вместе с ним к этому подобию майского дерева с кружащимися черными лентами.
— Привяжите эту, — велел капитан стражнику.
Тот споро увлек принцессу поближе к столбу и закрепил у нее на шее жесткий кожаный ошейник, высоко подперший подбородок. Словно в тумане, Красавица видела, как капитан внимательно наблюдает за ней. Возле него остановились две горожанки и оживленно заговорили с ним, он что-то отвечал женщинам без особого интереса.
Длинная кожаная привязь, свисавшая со столба, оказалась достаточно тяжелой. Железное кольцо, к которому она крепилась на столбе, постоянно крутилось за счет ходьбы самих наказуемых, и Красавицу тут же утянуло за ошейник вслед за остальными. Чтобы ослабить тягу, девушка попыталась идти чуть быстрее, но ее тут же придержала кожаная лента. Наконец Красавица приноровилась к общему темпу, и вскоре почувствовала первый звучный удар лопаткой от одного из четырех стражников, поджидавших ее. В круге было так много мерно бредущих невольников, что служителям приходилось безостановочно взмахивать черными кожаными рукоятями. Радуясь тем нескольким благословенным секундам, что следовали между ударами, Красавица обреченно двигалась в веренице наказуемых, щурясь от солнца и лезущей в глаза пыли и глядя в разлохмаченный затылок впереди идущего раба.
«Публичное наказание», — вспомнились ей слова распорядителя аукциона, призывавшего новых господ прибегать к этой каре по своему усмотрению. Она прекрасно знала, что капитан — как и ее сладкоголосые, изнеженные господа в замке — и не подумает объяснить ей причину наказания. В чем же дело? Может, капитан решил привести ее сюда, потому что просто заскучал или из любопытства? Что ж, вполне достаточная на то причина! Всякий раз, совершая круг, девушка несколько мгновений видела его ясно — широко расставившего ноги и уперевшего руки в бока, не сводящего с нее пронзительных зеленых глаз. Какая бы ни была тут причина — но уж точно не взбалмошность, размышляла она. Споткнувшись, она сбилась с шага, за что больно получила подгоняющей шлепалкой по бедрам — и, собравшись с духом для неминуемого удара, Красавица испытала странное удовлетворение, какое ни разу не посещало ее в замке.
В ней не было никакой напряженности. Ни знакомая болезненность в промежности, ни страстное, неутоленное желание к капитану, ни скрипучие взмахи лопаток, ни высоко задранный ошейником подбородок, ни стирание подушечек ступней об утрамбованную многими ногами землю — ничто и близко не могло сравниться с теми ужасами, что испытывала она прежде.
Однако ее размышления внезапно были прерваны донесшимися из толпы громкими криками. Через головы бредущих в круге невольников и глазеющих на них городских зевак Красавица увидела, как давешнего беднягу принца наконец сняли с «вертушки», где он все это время оставался привязанным на потеху публике. И теперь другую рабыню — принцессу с такими же золотистыми, как и у Красавицы, волосами — затащили на платформу и согнули кверху задом, подняв ей повыше подбородок.
Проделав еще круг, девушка увидела, как той принцессе, стоящей на коленях и отчаянно стенающей, связали за спиной руки и железным болтом закрепили опору для подбородка, чтобы она не могла повернуть голову. Колени ее были привязаны к крутящемуся диску, и несчастная отчаянно молотила ступнями под радостные выкрики, завывания и гиканье толпы, явно довольной зрелищем не меньше, чем от брыкания Красавицы на аукционе.
Тут ее глаз выхватил снятого с платформы принца: теперь его поторапливали к ближайшему позорному столбу. К слову сказать, там имелась целая площадка, отведенная под стоящие рядком позорные столбы. К одному из них подвели принца, согнули его в поясе, пинками, как всегда, раздвинули ноги пошире. Потом опустившейся с громким стуком доской ему закрепили голову и руки, чтобы наказанный мог смотреть только перед собой и не пытался спрятать лицо.
Вокруг его беспомощной фигуры тут же сомкнулась толпа зрителей. Пройдя еще круг, Красавица, громко вскрикнув от неожиданно тяжелого удара, поглядела туда снова и заметила, что к другим столбам привязаны принцессы, мучимые и истязаемые горожанами, которые щупали их, лупили и щипали.
Впрочем, какой-то горожанин подал одной из принцесс плошку с водой, и хотя той пришлось, разумеется, ее лакать, высовывая острый розовый язык, это, пожалуй, следовало расценить как милосердие.
Между тем подскакивающая и брыкающаяся на «вертушке» принцесса с зажмуренными глазами и искаженным ртом являла собравшимся невероятнейшее зрелище, и благодарная толпа дружным, пугающе ритмичным ором встречала каждый опускающийся на бедняжку удар.
Наконец время, отпущенное на хождение Красавицы вокруг «майского дерева», подошло к концу, ее быстро и ловко отвязали, высвободили из ошейника и, тяжело дышащую, вывели из круга. Припухшие ягодицы ужасно саднило, и девушке все казалось, что вот-вот по ним ударят снова, раз за разом. Сцепленные руки за спиной затекли и отчаянно ныли. И все же Красавица спокойно стояла перед капитаном в ожидании дальнейших распоряжений.
Широкой ладонью тот развернул ее к себе — и словно вырос над девушкой, огромный, сияющий в солнечном свете, с блестящими волосами, золотящимися вокруг темного пятна его лица. Он наклонился поцеловать Красавицу, мягко обхватив ее затылок. Прильнув к губам, он раздвинул их языком, властно проник в ее рот — и тут же отпустил девушку.
Красавица трепетно вздохнула, когда капитан отстранился от ее губ. От его поцелуя по всему телу, до самой глубины ее томящегося лона, прокатилась жаркая волна. Напрягшимися сосками она ощутила шершавую шнуровку его куртки, холодный металл ременной пряжки словно обжег ей кожу. С едва заметной улыбкой капитан выставил вперед колено, прижав к ее изнывающему сладостной болью лобку, еще больше усилив в ней голод страсти. Внезапно девушку охватила невероятная слабость — и вовсе не из-за дрожи в ногах или изнеможения от долгой ходьбы по кругу…
— Шагай вперед, — велел ей капитан и, развернув принцессу, легким шлепком, все равно болезненно отозвавшимся в ее изрядно побитых ягодицах, направил к дальнему концу площади.
Они прошли мимо позорных столбов, у которых привязанные невольники корчились и ерзали под градом ударов и насмешек толкущихся рядом местных бездельников. А за ними Красавица только сейчас разглядела длинный ряд пестрящих разноцветьем палаток, установленных под сенью череды деревьев. У всех палаток был приглашающе откинут над входом полог. У каждой стоял красиво разодетый молодой человек, и, хотя внутри принцесса ничего не сумела разглядеть, до нее то и дело доносились подбадривающие прохожих выкрики зазывал:
— Вас ожидает прелестный принц, сэр! Всего за десять пенсов!
— Милейшая принцессочка, сэр! Все удовольствие — пятнадцать пенсов!
Были и более витиеватые предложения:
— Не можете позволить себе собственного раба? Всего за десять пенсов вы насладитесь наилучшим из невольников!
— Мадам, симпатичный юный принц нуждается в хорошем наказании! Поистине королевское удовольствие — и всего за пятнадцать пенсов!
Красавица заметила, как то в одну, то в другую палатку заходят где мужчины, где женщины, а порой заглядывают туда парами.
«Даже самые простые и небогатые горожане могут этим насладиться!» — подумала она.
И впереди, в конце длинного палаточного ряда, Красавица увидела целое сборище голых, перепачканных рабов с опущенными головами, с привязанными к толстым веткам над головой руками. Рядом с ними стоял надзиратель, призывавший всех и каждого:
— Берите внаем на час или на день на любые, самые грязные работы и услуги!
На грубо сколоченном столике возле него лежал широкий набор плетей, ремней и колотушек.
Красавица шла и шла дальше, время от времени подгоняемая ласковыми шлепками капитана, болезненно впитывая увиденное — как будто все, что она видела и слышала на пути, беспощадно обрушивалось на нее саму.
Наконец они вновь оказались в гостинице, в той же маленькой спальне под крышей, и Красавица опять стояла перед капитаном, вытянувшись, широко раздвинув ноги и закинув руки за голову.
«Ты мой господин и повелитель», — устало думала она.
Казалось, будто в прежнем своем перерождении она всю жизнь провела в этом городке и служила некоему воину, и доносящийся с площади разноголосый гомон толпы звучал для нее успокаивающе, словно тихая мелодия. Она была невольницей капитана — только его и никого другого, — и лишь он вправе был прогонять ее по людным улицам, всячески наказывать и всецело порабощать.
И когда он опрокинул девушку на кровать и, отхлопав ладонью по упругим грудям, грубо овладел ею снова, Красавица лишь в полузабытьи крутила головой, повторяя:
— О, мой господин, еще, еще!..
Где-то краешком сознания Красавица помнила, что ей запрещено разговаривать, но эти слова вырывались из нее, точно сладостные стоны и вопли страсти. Хватая ртом воздух, она тяжело дышала в неистовом вихре оргазма, крепко обхватив капитана за шею. Его глаза мерцали в полумраке спальни рядом с ее лицом — и вдруг словно озарились яркой вспышкой. Мужчина зашелся последними, наиболее яростными толчками, стремительно уносясь вместе с ней к самым вершинам экстаза, за грань бытия…
Потом она долго лежала без сил, утопая головой в подушке. Ее не покидало ощущение, что длинная черная кожаная лента с давешнего «майского дерева» по-прежнему влечет ее вперед, заставляя шагать по кругу, как будто она до сих пор пребывает на Позорищной площади. Ее груди, встревоженные недавними увесистыми шлепками, готовы были взорваться.
Между тем она почувствовала, как капитан, стянув с себя всю одежду, скользнул рядом с ней в постель. Скользнув по бедру, его теплая ладонь пробралась к ее влажному пушку, пальцы ласково раздвинули губы. Красавица приникла к его обнаженному телу, ощутив его сильные, мускулистые руки, его ноги, покрытые мягкими, коротенькими кудряшками. Его гладкая грудь прижалась к ее боку, неровно выбритый подбородок шершаво потер ей щеку, и наконец его губы слились с ней в долгом поцелуе.
Красавица закрыла глаза, словно прячась от пробивающихся из тесного оконца ярких дневных лучей. Приглушенные звуки городской сутолоки, еле слышные голоса с улицы, далекие взрывы мужского хохота, слабо доносящиеся из трактирного зала, — все это постепенно сливалось в убаюкивающий ее монотонный гул. Мало-помалу свет за окнами, ярко полыхнув напоследок, начал тускнеть, комната стала погружаться в сумерки, лишь в камине еще бойко приплясывал крохотный огонь. Обхватив свою невольницу, капитан, мерно и глубоко дыша, забылся крепким сном.

У КОРОЛЕВСКОГО ЛЕТОПИСЦА НИКОЛАСА

Закрыв глаза, я в некотором изумлении задумался над словами Красавицы. Распорядитель аукциона тем временем громогласно объявлял одну ставку за другой, вокруг гудела и перекрикивалась толпа.
И правда, зачем нам подчиняться? Если уж мы оказались такими негодными, что нас в наказание выслали сюда, — какой теперь смысл в нашем послушании?
Вопрос Красавицы снова и снова эхом звучал у меня в ушах сквозь выкрики и ехидные насмешки зрителей, сквозь громкий и невнятный рокот сотен голосов — этот истинный голос толпы, грубый и совершенно нечеловеческий, постоянно накатывающий с новой силой. И пока меня безжалостно пинали, тыкали, отшлепывали, крутили на поворотном диске, ощупывали и разглядывали, я старался удерживать перед собой ее светлый образ, ее изящный овал лица, глаза, пылающие неукротимой независимостью.
Возможно, этот внутренний диалог и помог мне укрыться от творящейся вокруг кошмарной действительности аукциона. Как мне и прочили в замке, я стоял на торговом помосте, и со всех сторон выкрикивались неуклонно растущие ставки.
Казалось, я слышал все — и ничего. И в момент мучительнейшего раскаяния я даже пожалел, что оказался таким глупым рабом, который в прекраснейших королевских садах грезил об опале и высылке в этот скверный городок.
— …Продан Николасу, королевскому летописцу, — услышал я.
Затем меня грубо стащили по лестнице с помоста, и я очутился перед купившим меня человеком. Он казался единственным островком спокойствия в царившей перед платформой толчее и давке — со всех сторон меня пытались ущипнуть или шлепнуть по стоящему пенису или больно дернуть за волосы. В полнейшей невозмутимости и хладнокровии он поднял мне подбородок, наши глаза встретились… «Да, это мой господин!» — понял я.
Сама изысканность! Таким он казался, если и не своей комплекцией — кстати, достаточно крепкой при высоком росте и стройности, — то уж точно манерой держаться.
Слова Красавицы вновь настойчиво зазвучали в моем сознании, и на мгновение я, кажется, даже закрыл глаза.
Меня толкнули вперед, пропихнули сквозь толпу, и сотни самозваных надсмотрщиков велели мне шагать почетче, хорошенько поднимать колени, держать повыше подбородок и не давать опадать члену, — в то время как распорядитель аукциона своим лающим голосом уже вызывал на помост следующего раба. Меня же словно окутало гудящим, рокочущим туманом.
Всего лишь миг я видел своего нового господина — и этого мгновения мне хватило, чтобы запомнить его во всех подробностях. Он оказался всего на дюйм выше меня, с правильным, хотя и несколько худощавым лицом, с роскошной шевелюрой совершенно белых волос, не доходящих до плеч и закручивающихся крупными завитками. Для такой густой седины он был еще довольно молод, и, несмотря на высокий рост и совершенно ледяной взгляд голубых глаз с пронзительной чернотой зрачков, в нем чувствовалось что-то мальчишеское. Он был слишком уж красиво одет для городского простонародья. Впрочем, в подобных нарядах было немало зрителей, глядящих на площадь с балконов и из открытых окон, важно восседающих там на стульях с высокими спинками. Вероятно, зажиточные лавочники и их жены.
Хотя, помнится, распорядитель назвал моего господина «королевским летописцем».
Неторопливым жестом он велел мне идти впереди, и я невольно обратил внимание, что у Николаса красивые руки с длинными изящными пальцами.
Наконец я добрался до края площади, и меня перестали щипать и мучить. Часто и тяжело дыша, я оказался на тихой безлюдной улочке, по обе стороны которой сплошь виднелись кабаки, таверны, всевозможные лавки и запертые на засов двери. С облегчением я понял, что все обитатели улицы отправились на аукцион. Единственными раздававшимися в ней звуками были шлепанье моих босых ног по мостовой и резкое постукивание туфель господина. Шел он непосредственно за мной, так близко, что едва ли не задевал меня одеждой.
Неожиданно для себя я почувствовал крепкий удар ремнем, и его голос у самого моего уха произнес:
— Колени выше, и голову держи высоко.
Я тут же распрямился, встревоженный тем, что внешне позволил себе потерять достоинство. Приятель мой тут же окреп. Хотя, признаться, ноги уже порядком ныли от усталости. Я вновь представил загадочный образ Николаса — с гладким, совсем молодым лицом, с блестящими белыми волосами и в хорошо пошитом бархатном платье.
Улочка между тем изгибалась, становясь все уже и тенистее от будто нависающих над нею высоких остроконечных крыш. Навстречу нам попались молодые мужчина и женщина в чистеньких, накрахмаленных до хруста нарядах, и я вспыхнул стыдом, когда эти двое незнакомцев с осторожной брезгливостью меня обошли. Мое тяжелое дыхание, казалось, отражалось от стен. Сидевший на стуле перед дверью старик поднял глаза, провожая меня взглядом.
Как только мы разминулись с проходившей навстречу парочкой, я почувствовал хлесткий удар ремнем, и старик на стуле усмехнулся себе под нос, пробормотав:
— Хороший раб, сэр. Ладненький и крепкий.
Но почему, в самом деле, я должен шагать быстрее и выше держать голову? И почему нахлынуло на меня вдруг прежнее волнение, всплыли бунтарские вопросы Красавицы? Я словно наяву увидел эту храбрую непокорную принцессу, вспомнил ее жаркое, крепко вбирающее меня лоно, нашу запретную близость…
И эти воспоминания, в которые резко вторгался строгий голос поторапливавшего меня господина, просто сводили меня с ума.
— Стой! — внезапно скомандовал он и, дернув меня за руку, развернул к себе лицом. Вновь передо мной оказались его большие темно-голубые глаза с пронзительно черными зрачками и длинная, изящная, ничего не выражающая линия рта, без малейшего намека на насмешку или суровость.
Впереди нарисовались несколько неясных силуэтов, и когда прохожие остановились на нас посмотреть, меня охватило ужасно неприятное чувство.
— Тебя что, никогда не учили шагать как надо?! — взъелся на меня хозяин и так высоко вздернул мне подбородок, что я невольно простонал, всеми силами удержав себя, чтобы не вырваться. Ответить ему я не посмел. — Что ж, я научу тебя, как надо передо мной ходить! — рявкнул он и толчком поставил меня перед собой на колени. Обеими руками он ухватил мое лицо, не выпуская из правой ремень, и запрокинул мне голову вверх.
Глядя на него снизу вверх, я чувствовал себя совершенно беспомощным и полным стыда. Невдалеке, я слышал, переговаривались и пересмеивались идущие по улице молодые люди. Николас резко притянул мою голову к себе, и сквозь тонкую шелковую материю штанов я почувствовал налитую выпуклость его гениталий. Я непроизвольно приоткрыл рот и торопливо покрыл их сквозь ткань поцелуями. Его плоть словно ожила под моим прикосновением. Независимо от моей воли, бедра у меня судорожно задвигались, я весь задрожал. Его член пульсировал под шелком, точно сердце.
Трое зрителей тем временем подступили к нам ближе.
Почему мы подчиняемся чужой воле? Не потому ли, что смириться всегда гораздо проще? Эти вопросы по-прежнему снедали меня.
— А теперь давай вставай и шагай быстрее, когда я велю! И выше колени!
Подгоняемый ремнем, я поскорее поднялся, повернулся спиной к Николасу и двинулся вперед. Трое молодых людей уже поравнялись с нами, не сводя с меня глаз, — простые юноши, одетые неряшливо и совсем не богато. Да, непокорный принц куда ниже этих неотесанных мужланов — им могут помыкать и забавляться, подвергая разным наказаниям.
Вспотев от смущения и гнева одновременно, все же я заставил себя делать то, что мне велели. Кожаный ремень то и дело болезненно охаживал мне икры и тыльную сторону коленей, потом обрушился на ягодицы.
Что я сказал тогда Красавице? Что явился в городок не для того, чтобы показывать свой норов? Что я хотел этим сказать? Что и в самом деле куда проще подчиниться?
Я уже познал мучительную боль и унижение, вызвав недовольство нового хозяина. Меня могли приструнять и наказывать перед этими никчемными мальчишками-плебеями, гневно покрикивая и командуя. И что меня теперь утешит? Ласковое слово похвалы? Я столько натерпелся в замке от своего господина, лорда Стефана, что нарочно стал провоцировать его непослушанием. Встав утром пораньше, я удрал из его опочивальни и укрылся в самом дальнем уголке сада, где меня обнаружили королевские пажи. Я устроил им веселенькую охоту, бегая и прячась за кустами и деревьями. А когда меня таки отловили, я всячески брыкался и пытался вырваться, пока наконец, связанный, с заткнутым ртом, не предстал перед королевой и недовольным, раздосадованным Стефаном.
Так что я, можно сказать, добровольно поверг себя в ничтожество. И вот в этом ужасном месте, среди этой жалкой, потешающейся надо мной толпы простолюдинов, я изо всех сил старался потрафить своему новому господину, вышагивая перед ним под ударами ремня. В глаза то и дело попадали волосы, взгляд застилали невольно проступавшие слезы, и я с трудом различал впереди длинную извилистую улочку с ее бесконечными вывесками и чуть поблескивающими рядами окон.
— Стой! — скомандовал Николас, и я с удовольствием подчинился.
С неожиданным порывом его пальцы схватили мою руку. Позади я услышал топот нескольких пар ног и приглушенные взрывы мужского смеха. Похоже, эти ничтожные юнцы припустили за нами!
— Что вы разглядываете его с таким интересом? — послышался голос Николаса. — Почему бы вам не отправиться на аукцион?
— О, там, конечно, много чего можно увидеть, сэр, — отозвался один. — Просто ваш невольник вызвал у нас восхищение. У него такие ноги, такой елдык!..
— А вы нынче намерены себе кого-то приобрести?
— У нас нет денег на такие покупки, сэр.
— Перебьемся пока палатками, — ответил другой парень.
— Что ж, идите-ка сюда, — молвил мой господин. И, к моему ужасу, добавил: — Можете взглянуть на него, пока я не завел его к себе. Он и правда красавчик! — И развернул меня лицом к этой троице.
Весь оцепенев, я рад был опустить глаза и видеть лишь грязно-желтые сыромятные башмаки этих юных прощелыг и их серые потрепанные штаны. Мальчишки между тем подошли ближе.
— Ежели хотите, можете даже его потрогать, — милостиво позволил Николас, поднимая мне лицо, и приказал: — Потянись-ка, возьмись покрепче за железную скобу, что у тебя над головой.
Я нащупал на стене неприметную глазу, едва выступающую скобу — она оказалась так высоко, что мне пришлось подняться на цыпочки, чтобы ее ухватить, притом сильно отклониться назад.
Господин отступил на шаг и скрестил руки на груди. Свесившийся сбоку ремень глянцево поблескивал на солнце. Юнцы протянули ко мне руки и болезненно потискали мои горящие от шлепков ягодицы, затем потеребили и пощупали пальцами мошонку. Расслабившаяся было плоть мигом ожила, затрепетала, стала наливаться силой. Я заерзал, совершенно неспособный стоять неподвижно, и тут же услышал веселый смешок. Один из парней похлопал ладонью по моему члену, отчего он напрягся и вырос еще больше.
— Глянь какой! Твердый, как камень, — обрадовался мальчишка и снова по нему шлепнул, в то время как его товарищ поигрывал пальцами с моими яичками.
Взяв все же себя в руки, я проглотил подступивший к горлу комок и постарался унять дрожь. Я чувствовал себя беспомощным и опустошенным. В замке для плотских удовольствий служили богатые покои, повсюду были вычурные статуи и с изяществом украшенные невольники. Разумеется, меня и прежде ощупывали и тискали. Еще в военном лагере, несколько месяцев назад, меня всего облапали солдаты, прежде чем доставили в замок. Но здесь-то была самая обычная, мощенная булыжниками улица, как и в сотне других городов, где довелось мне побывать! И на сей раз я был вовсе не принц на красивом скакуне, а жалкий нагой раб, ощупываемый троими бездельниками перед торговыми лавками и чьими-то жилыми халупами!
Троица потопталась возле меня еще немного, потом один из молодых людей, вновь потискав мне ягодицы, спросил, можно ли ему взглянуть на мой задний проход.
— Разумеется, можно, — разрешил Николас.
Меня точно оставили разом все силы. Мгновение спустя мне раздвинули ягодицы, как недавно проделали это на аукционе, и грубый палец даванул прямо в отверстие. Не сдержав хриплого вскрика, я чуть не оторвался от скобы в стене.
— Если угодно, можете ему даже дать ремня, — молвил мой господин. И, прежде чем меня крутанули набок, я увидел, как он протянул юноше ремень.
Последовал ужасный хлесткий удар по ягодицам.
Двое других молодых людей тем временем все играли с моими гениталиями, подергивая за волоски и кожу мошонки, небрежно обхватывая яички ладонью. Но мне было не до них: от безжалостной порки я весь сотрясался и корчился. Не в силах сдержаться, я снова громко застонал — этот юный бездельник стегал меня куда крепче и болезненнее, нежели хозяин. И когда любопытные пальцы добрались до самой головки члена, я напрягся, дернувшись назад, старясь не терять над собой контроль. Страшно представить, что бы со мной было, окажись я в руках у этих молодых неотесанных болванов! Сейчас от их издевательств мой приятель сделался малиново-красным и крепким, как железо.
— Ну, как тебе мое угощение? — спросил один, подступив сбоку и дернув к себе мой подбородок. — Не хуже, чем у господина?
— Что ж, порезвились — и хватит, — сказал Николас.
Шагнув ко мне, измученному и дрожащему, он забрал у парня свой ремень и вежливым кивком принял благодарности веселой троицы.
И ведь это лишь начало. Что же будет дальше?! И как там сейчас Красавица?

Мимо проходили и другие обитатели городка. Мне как будто слышался отдаленный ропот толпы на рыночной площади, и я безошибочно различил сильно приглушенный расстоянием зов трубы. Мой господин некоторое время молча оглядывал меня, я же стоял, опустив глаза, ощущая в паху судорожные наплывы страсти, ягодицы непроизвольно сжимались и расслаблялись.
Николас поднес руку к моему лицу, провел пальцами по щеке, приподнял прядь волос. Большая медная пряжка у него на поясе тускло засияла на солнце, на левой руке, держащей ремень для порки, блеснул крупный перстень. Прикосновение его пальцев оказалось настолько нежным, что мой товарищ тут же, к моему стыду, невольно дернулся навстречу ласке.
— Иди в дом, — тихо сказал Николас, открыв слева от меня дверь. — Только на четвереньках. Всегда будешь заходить именно так, без лишних напоминаний.
И вскоре я по гладко отполированному полу молча переползал одну за другой тесные комнаты крохотного особнячка королевского летописца — то есть его богатого городского дома — с аккуратной узенькой лесенкой и непременными скрещенными клинками над малюсеньким очагом. В доме было немного сумрачно, но потом я различил на стенах изображения лордов и знатных дам, предающихся разным аристократическим утехам в окружении сотен обнаженных рабов, которых принуждали во всевозможных позах исполнять всевозможные прихоти своих господ.
Мы миновали небольшой, изукрашенный витиеватой резьбой шкаф, богатые стулья с высокими спинками — и вдруг коридор резко сузился, словно тесно сомкнувшись вокруг меня. Здесь, пробираясь на четвереньках по этому маленькому, но роскошному обиталищу богатого горожанина, я чувствовал себя огромным и неповоротливым, скорее животным, нежели человеком — и уж точно не принцем, а одомашненным диким зверем. Внезапно увидев свое отражение в небольшом зеркале, я на миг даже испугался.
— Дверь в конце коридора, — лаконично скомандовал Николас, и я очутился в глубоком алькове, где хорошо сложенная, миниатюрная женщина — очевидно, служанка — быстро отпрянула с щеткой в руке в сторону, пропуская меня мимо. Могу представить, как искажено от напряжения было мое лицо!
Внезапно меня осенило, в чем на самом деле состоит весь ужас городской ссылки. В том, что здесь мы действительно становимся рабами. Не игрушками в царстве наслаждений, как те нагие невольники на давешних картинах на стенах, а настоящими рабами в настоящем городе, и терпим страдания на каждом шагу, выполняя любые приказы и досужие прихоти плебеев. Разволновавшись, я даже тяжело и часто задышал.
Между тем мы оказались в следующей комнате, ярко освещенной масляными лампами. Я пересек ее по мягкому ковру, и тут мне было велено замереть — что я и сделал, даже не попытавшись дать отдых натруженным конечностям из страха вызвать неудовольствие хозяина.
Первое, что я увидел, — это много-много книг, мерцающих в свете ламп нарядными корешками. Стены, казалось, были сплошь закрыты книгами — сотнями фолиантов в дорогих сафьяновых переплетах с золотым тиснением. Поистине королевское состояние! Масляные светильники помещались как на высоких подставках, так и на массивном дубовом письменном столе с беспорядочно лежащими на нем пергаментами. Птичьи перья для письма торчали из специальной медной подставки, рядом виднелись и чернильницы. Высоко под потолком, над книжными полками, тускло поблескивали картины. И наконец краем глаза я заметил в самом углу комнаты кровать.
Но даже не поистине неисчислимое книжное богатство явилось для меня изумительнейшим зрелищем — а внезапно материализовавшаяся перед моим взором фигура женщины, пишущей за этим огромным столом.
Надо сказать, я совсем немного знал женщин, умеющих читать и писать, — всего нескольких знатных дам. Многие принцы и принцессы, населявшие замок, не способны были даже прочесть повешенную им на шею табличку с указанием назначенной за провинность кары. Дама же за столом писала довольно бегло, и, подняв глаза, она успела поймать мой изумленный взгляд, прежде чем я раболепно уставился в пол.
Она поднялась со своего места, и я заметил быстро подобравшуюся ко мне пышную многослойную юбку. Она показалась мне миниатюрной особой, с тонкими запястьями и такими же изящными длинными пальцами, как у Николаса. Не отважившись поднять глаза, я все же краем зрения заметил, что ее волнистые темно-каштановые волосы, разделенные наверху пробором, струятся по спине. На ней было темно-бордовое платье, такое же богатое, как у моего господина. Кроме того, на женщине имелся еще и темно-синий фартук, а на пальцах виднелись пятна чернил, что придавало ей еще большую занятность.
Признаться, эта особа пугала меня — как пугал молча стоящий рядом мужчина, и вообще вся эта тихая комната и моя же собственная нагота.
— Дай-ка я на него взгляну! — сказала женщина.
Голос у нее оказался такой же хорошо поставленный и слегка дрожащий, как у летописца. Она властно взяла меня за подбородок, заставив подняться с четверенек на колени, и потыкала мне в мокрую щеку большим пальцем, отчего я весь зарделся. Глядел я, естественно, в пол, но это не помешало мне отметить ее высокую выпуклую грудь, тонкую изящную шею и лицо, несколько напоминавшее моего нового господина — но не чисто физическим сходством, а теми же непроницаемостью и самообладанием.
Я завел руки за шею, отчаянно надеясь, что хоть она-то не станет терзать мои детородные члены — но не тут-то было. Велев мне подняться на ноги, женщина оценивающе уставилась на мой пенис.
— Ноги раздвинь пошире, — распорядилась она неторопливым, но твердым, уверенным тоном, — ты-то уж должен знать, как следует стоять… Нет, еще шире — насколько способны раздвинуться эти точеные бедра… Вот, уже лучше. Именно так ты и должен впредь стоять передо мной. И чтобы я больше об этом не напоминала — у нас невольников не балуют излишними речами и командами. За любую провинность ты будешь отправлен на Позорищную площадь и порот там на поворотном круге.
От этих слов меня пробрала дрожь, душу охватило чувство обреченности.
Ее бледные руки, протянувшиеся к моему члену, словно засветились в сиянии множества ламп. И тут она крепко сжала головку, даже выдавив каплю прозрачной влаги. Я судорожно вздохнул, чувствуя, как шквал плотской страсти готов взорваться изнутри и, пробившись сквозь пенис, выплеснуться наружу. Но, к счастью, женщина оставила член, взявшись за мошонку, как недавно тискали ее на улице юнцы. Ее маленькие ладони обхватили мои яички, ласково их поглаживая и теребя, и очень скоро я уже ничего толком не видел в свете масляных ламп…
— Он безупречен, — сказала она Николасу. — Просто прекрасен.
— Да, мне тоже так показалось, — ответил летописец. — Он, несомненно, лучший на торгу. Да и цена была не так уж высока — потому что его выставили первым. Окажись он среди последних — цена подскочила бы вдвое. Взгляни, какие сильные ноги! А что за плечи!
Она подняла руки к моему лицу и пригладила назад волосы.
— Даже отсюда было слышно, как гудит толпа на площади, — произнесла она. — Эк раззадорились! Ты хорошенько его проверил?
Запаниковав от этих слов, я попытался все же взять себя в руки. В конце концов, я полгода провел в замке — что может случиться для меня такого ужасного в этой утлой комнатенке от двух странных хладнокровных горожан?
— Нет, как раз сейчас мы это и проделаем, — ответил господин. — Надо бы промерить его анус.
«Интересно, они вообще представляют, какое действие производят на меня их слова? Лучше бы я тогда, в повозке, полдюжины раз отымел Красавицу — может, тогда бы мой приятель оставался сейчас под контролем…» Но от этой мысли плоть у меня напряглась лишь еще сильнее.
Беспомощно застыв в таком постыдном, неудобном виде, я подождал, пока летописец отошел к стеллажу и, вернувшись с большим сафьяновым футляром в руках, положил его на стол.
Женщина споро развернула меня лицом к столу. Оторвав мои ладони от шеи, она поместила их на край стола, для чего мне пришлось согнуться в поясе. Ноги я уже сам постарался раздвинуть как можно шире, чтобы хозяйке не понадобилось меня поправлять.
— Ну, ягодицы у него исполосованы как надо, — отметила она, водя пальцами по рубцам и красным отметинам, на что тело отзывалось короткими вспышками боли. — Это хорошо.
Прямо перед глазами у меня открыли сафьяновый футляр и извлекли из него два больших, обтянутых кожей фаллоса: один был размером, пожалуй, со средний человеческий, другой же оказался куда крупнее, причем последний был украшен в основании толстым пучком густых черных волос — конским хвостом. Каждый фаллос был снабжен кольцом, заменявшим, похоже, рукоять.
Я силился унять волнение, взять себя в руки, но мозг попросту отказывался что-либо воспринимать при виде этого густого, лоснящегося хвоста.
Разве могут меня заставить носить сей ужасающий причиндал, который сделает меня даже ниже самого жалкого раба, поставив на один уровень с животным!
Тут я увидел, как хозяйка взяла со стола баночку красного стекла, озарившуюся рубиновым светом в сиянии ламп, не торопясь открыла ее, черпнула длинными пальцами добрую порцию некоего крема и скрылась у меня за спиной.
Задним отверстием я тут же ощутил холодок и вместе с тем — страшную беспомощность, которая накатывала на меня всякий раз, когда кто-то касался моего ануса, особенно если разводил его. Спокойно и быстро женщина размазала крем сперва по впадине меж ягодиц, потом щедро снабдила им и само отверстие — я же как мог сохранял неподвижность. Я чувствовал на себе холодный оценивающий взгляд господина, кожей икр ощущал мягкое прикосновение женской юбки.
Наконец со стола взяли меньший из двух кожаных фаллосов и резко, уверенно впихнули в меня. Вздрогнув, я весь напрягся.
— Тшшш!.. Не будь таким неподатливым, — молвила хозяйка. — Поводи-ка бедрами. Да, вот так… Откройся мне. Вот, так уже лучше… Только не говори, что в замке тебя ни разу не мерили и никогда не вводили тебе фаллос!
По лицу у меня безудержно потекли слезы, ноги затрясло крупной дрожью. Я ощущал, как этот невероятно большой и грубый фаллос скользит во мне, вызывая судорожные сокращения ануса. Такого кошмара я никогда еще не испытывал: казалось, что хуже быть уже не может, и тем не менее каждое мгновение доставляло мне все больше изнуряющих, унизительных мучений.
— Да он почти что девственник! — воскликнула женщина. — Ну, совершенное дитя! Попробуй-ка сам.
Левой рукой она подхватила меня под грудь, подняла вертикально — и вот я уже стоял перед ней, снова держа руки за шеей и широко раздвинув дрожащие ноги. Фаллос под ее ладонью резко ткнулся во мне вверх.
Господин неспешно обошел меня, подступив сзади, снова наклонил к столу, и тут же фаллос уверенно задвигался взад-вперед. Казалось, он елозил во мне даже тогда, когда Николас его явно отпускал. Было ощущение, будто меня набили или даже насадили на кол. И отчаянно пылала кожа вокруг пульсирующего анального прохода.
— Ну, и что это у нас за слезки? — приблизилась к самому моему лицу госпожа, приподняв его левой рукой. — Тебя что, еще ни разу не снаряжали? Что ж, с этого дня ты будешь очень хорошо знаком с этими предметами, причем со всевозможными украшениями и всякой упряжью. Твоя попка редко когда останется ничем не заткнутой. А теперь давай-ка еще шире раздвинь ноги… Николас, будь добр, подай мне другой!
С резким приглушенным вскриком я как мог выразил протест, содрогнувшись при виде этого ужасного тугого конского хвоста, — и не мог оторвать от него изумленных глаз, когда фаллос покрупнее тоже взяли со стола. Но женщина лишь искренне рассмеялась и снова погладила мне лицо:
— Ну-ну, не бойся!
Фаллос поменьше выскользнул из меня с молниеносной быстротой, и оставленный анус резко сжался со странным ощущением, отдающимся мурашками по всему телу.
Она нанесла побольше холодящего кожу крема и, чуть раздвинув пальцами проход, на сей раз втерла его несколько глубже. Левой рукой женщина тем временем придерживала мне голову повыше, и все, что я видел, — лишь свет масляных ламп и теплые тона огромной библиотеки. Господин тоже оказался вне поля зрения, застыв позади меня. Вскоре я почувствовал, как крупный фаллос пытается расширить для себя проем, и невольно испустил громкий стон. И снова хозяйка мне сказала:
— Подайся-ка бедрами назад. Откройся… Откройся же.
Я уже готов был выкрикнуть в отчаянии: «Я не могу!» — но фаллос настойчиво заелозил взад-вперед, растягивая проход, и наконец вошел в меня, отчего мой анус, весь пульсирующий от напряжения вокруг водворившегося в него огромного предмета, вмиг ощутился поистине исполинским. Мне чудилось, будто сам фаллос втрое вырос по сравнению с тем, что я только что видел перед собою на столе!
Я не чувствовал никакой острой боли — лишь надсадное ощущение чужого вторжения и полной неспособности ему сопротивляться. И еще эти ужасные болтающиеся волосы конского хвоста, которые падали мне на ягодицы и бедра, оглаживая их и едва не доводя до сумасшествия. Казалось, я не вынесу этих мучений. Взявшись, судя по всему, за кольцо на его конце, женщина двинула гигантский стержень вверх, так что я приподнялся на цыпочки, едва устояв на месте.
— Что ж, отлично, — изрекла она.
И от этих тихих слов одобрения сидевший в горле у меня комок словно распался, теснота в груди исчезла, к лицу подкатила жаркая волна. Ягодицы, казалось, неимоверно распухли. Стоя неподвижно, я чувствовал, будто меня ритмично толкают своим орудием вперед, и самым убийственным ощущением при этом было мягкое касание свисающих с него волос.
— Понадобятся оба размера, — заключила госпожа. — Малый будем использовать для регулярного ношения, а тот, что побольше, — когда сочтем необходимым.
— Вот и отлично, — отозвался летописец. — Сегодня же за ними пошлю.
Так и не вытянув из меня кожаный стержень, женщина наклонилась к моему лицу, внимательно разглядывая — я увидел пляшущие искорки в ее глазах и сдержал едва не вырвавшийся всхлип.
— А теперь нам пора на ферму, — молвил хозяин, причем его слова явно предназначались для моих ушей. — Я уже распорядился насчет экипажа. Велел, чтобы одну упряжь оставили для него свободной. Не вынимай покуда большой фаллос — это поможет нашему юному принцу как следует приучиться к сбруе.
Не успел я осмыслить услышанное, как господин скомандовал: «Вперед!» — и крепко взявшись за кольцо на фаллосе, подтолкнул меня к выходу.
На четвереньках я заторопился к дверям. Раскачивавшийся конский хвост раздражающе оглаживал мне тыльный сгиб коленей, а здоровенный фаллос грузно ворочался во мне, словно живя какой-то собственной жизнью, то и дело тыкая меня и погоняя.

РОСКОШНЫЙ ЭКИПАЖ

«О нет! — испугался я. — Меня не могут выпустить на улицу с этим безобразным звериным декором! Пожалуйста, только не это…»
Между тем меня погнали через задний коридор к черному ходу, и вскоре я очутился на просторной мощеной улице, окаймленной с противоположной стороны высокой каменной городской стеной. Эта улица оказалась куда шире и оживленнее, нежели та, по которой мы добирались прежде. Вдоль нее высились разросшиеся деревья, и уже над ними я мог разглядеть лениво прогуливающихся по сторожевым башням воинов.
И тут же я оторопел при виде грохочущих мимо меня экипажей и рыночных повозок, влекомых рабами вместо лошадей. Там были и большие кареты, запряженные восемью-десятью невольниками, и скромные коляски, для которых хватало и четверки рабов. Немало сновало и маленьких торговых возков с одним лишь невольником в упряжке и шествующим рядом хозяином.
Не успел я оправиться от шока и разглядеть всю амуницию тягловых рабов, как передо мной возник отделанный кожей экипаж летописца с пятью запряженными в него людьми, причем четверо стояли попарно. У каждого на ногах были туго завязаны странные сапожки, в рот вставлены удила, идущие от которых вожжи оттягивали голову назад, и у каждого голый зад украшался длинным конским хвостом. Сама коляска была открытой, с двумя обитыми бархатом сиденьями. Подав госпоже руку, Николас помог ей взойти в экипаж и усесться, в то время как опрятно одетый парнишка подтолкнул меня к пустовавшему пока месту в упряжке, в третьей паре, самой ближней к коляске.
«О нет, пожалуйста… — мысленно взмолился я, как уже сотни раз в бытность мою в замке. — Нет, прошу вас…»
Однако даже толика надежды меня не подкрепляла: я был всецело во власти этих горожан, которые, с привычной сноровкой поглубже впихнув мне в рот удила, перекинули над плечами вожжи. Толстый фаллос погрузился в меня глубже прежнего, будто его чем-то подперли. Я почувствовал, как тонко выделанная сбруя протянулась узенькими ремешками от плеч вдоль боков к поясу, обхватившему чресла и крепко притороченному к торчащему из фаллоса кольцу. Теперь-то я уж точно не смог бы его вытолкнуть: он не просто был втиснут в меня на всю глубину, но еще и надежно ко мне привязан. Сзади уверенно потянули за продернутые через кольцо вожжи, и я чуть не свалился с ног. Теперь усевшийся сзади возница мог мной управлять через уздечку и привязанный к сбруе фаллос.
Поглядев вперед, я увидел, что прочие невольники нашей упряжки снаряжены точно так же, и все они такие же принцы, как и я. От поставленных впереди людей вдоль моих боков и над плечами тянулись длинные поводья, сведенные в пучок узкими кожаными кольцами впереди меня и, вероятно, сзади. Вздрогнув, я почувствовал, как мне заводят за спину руки и туго связывают грубой веревкой. Тут же чьи-то руки в шершавых перчатках прищепили к груди, к обоим соскам, черные кожаные грузики и легонько потеребили каждый, убедившись, что те висят надежно. Грузики эти имели каплевидную форму, походя на черные слезы, и единственным предназначением сего украшения, похоже, было определить ступень владельца экипажа в здешней иерархической лестнице.
С той же молчаливой поспешностью мне обули ноги в грубые сапожки с приделанными к ним конскими подковами, похожие на те, что использовались в замке на умопомрачительных забегах по тропе взнузданных. Икрами я ощутил холодную кожу сапог, от подков ногам сделалось заметно тяжелее.
Но даже те дикие скачки в замке с водрузившимся тебе на закорки и погоняющим кнутом ездоком не унижали так, как эта общая упряжка пристяжных рабов. Едва меня закончили снаряжать (теперь я выглядел, в точности как мои взнузданные напарники, равно как и прочие невольники, цокающие по этой оживленной улице) и я наконец смог перевести дух — как голову мне вздернуло вверх, и два весьма ощутимых рывка поводьями побудили упряжку тронуться с места.
Краешком глаза я заметил, что заложенный рядом со мной невольник высоко поднимает колени, как это требовали хозяева, и поспешил последовать его примеру. Привязанная к поводьям затычка с хвостом во мне подергалась, и голос господина громко призвал:
— Быстрее, Тристан! Больше старания! Вспомни, как я учил тебя шагать. — Широкая вожжа с громким шлепком прошлась мне по исполосованным бокам и ягодицам, и, света не взвидя, я помчался вместе со всеми.
На самом деле, вряд ли мы могли двигаться быстро — но мне тогда казалось, мы летим. Над собой я видел бескрайнее голубое небо, проплывающую мимо каменную крепостную стену, лица летописца и его спутницы, высоко сидящих в экипаже, а также обладателей других, движущихся по улице колясок. И вновь меня посетило это ужасающее осознание реальности: что здесь мы — самые что ни на есть настоящие рабы, бессловесные и нагие, а вовсе не королевские потешные игрушки. Мы были ничтожнейшей и беззащитнейшей частицей этого огромного, сурового, губительного мира, в сравнении с которым королевский замок мнился теперь этакой ломящейся сластями кондитерской.
Принцы впереди заметно напряглись в своей конской амуниции, словно норовили друг друга обскакать. Торчащие у них из задов длинные лоснящиеся конские хвосты раскачивались туда-сюда, на стройных икрах, подпираемых тесными кожаными голенищами, очертились натруженные мускулы, под ногами громко звякали подковы. Внезапно от рывка поводьев голову мне резко вздернуло выше, под коленями стегнули вожжи. Я невольно застонал, слезы сами покатились из глаз, и если бы не затыкающие рот удила, я точно бы заревел в голос от отчаяния и боли. Колотящиеся в грудь при каждом движении грузики дергали и оттягивали соски, отчего по всему телу разливался мелкий трепет. И, как никогда прежде, я ощущал свою наготу, словно все навешанное на меня снаряжение — и сбруя, и конский хвост — еще больше меня обнажило.
Поводья резко дернулись три раза, и наша упряжка сбавила ход, перейдя на размеренную рысь, словно все «скакуны» уже знакомы были с подобными командами. Запыхавшийся от бега, с мокрым от слез лицом, я даже порадовался этой смене темпа. Вожжа прошлась на сей раз по трусящему рядом принцу — он тут же весь выгнулся дугой и стал высоко подбрасывать колени.
Сквозь шум уличной сутолоки, цоканье сапог по мостовой, сдавленные стоны и резкие, несдержанные выкрики «коньков» до меня слабо доносились повышающиеся и затихающие звуки разговора моих господ, хотя слов мне было и не разобрать.
— Тристан, выше голову! — гаркнул летописец, и я ощутил энергичный рывок за бразды и тут же — за кольцо на фаллосе, отчего на мгновение даже оторвался от земли.
Непроизвольно я громко выкрикнул сквозь удила и, едва меня отпустили, наддал быстрее. Фаллос во мне как будто сделался еще крупнее и разместился поудобнее, словно мое тело только для него и предназначалось.
Громко всхлипнув, я попытался выровнять дыхание и приноровиться к темпу упряжки. Я вновь услышал за спиной переливчатые интонации разговора моих господ… и вдруг почувствовал себя страшно одиноким и всеми покинутым.
Даже суровые порки в солдатском лагере за неудавшуюся попытку сбежать по пути к замку не казались мне таким ужасным насилием и унижением, как нынешнее наказание. А при виде стражников на башенках городской стены, праздно привалившихся к каменной кладке или показывающих друг другу пальцем на ту или иную повозку, я почувствовал себя еще более хрупким и уязвимым. Определенно, в тот день в моей душе что-то уничтожилось навсегда.
Между тем мы обогнули поворот, дорога заметно расширилась, грохот подков и катящихся по мостовой деревянных колес стал гораздо громче. Громоздкий фаллос как будто сам уверенно управлял мною, то приподнимая, то поворачивая, то толкая вперед, длинные кожаные ремни игриво подхлестывали голые икры. Мало-помалу я успокоился, ко мне словно пришло второе дыхание, и недавно жгучие потоки слез ощущались на лице уже холодными подсыхающими дорожками.
Мы миновали высокие ворота, покинув городок совсем не тем путем, которым меня с другими рабами доставили сюда ранним утром. И я увидел впереди бескрайнее пространство возделанных земель, усеянное там и сям крытыми соломой домиками и небольшими фруктовыми садами. Мостовая под ногами сменилась рыхлой и мягкой, едва утоптанной дорогой.
И тут меня окутала новая волна ужаса — обнаженную мошонку словно окатило жаром, а мой никогда не поникающий друг от страха сделался еще длиннее и крепче. Я увидел множество нагих рабов — где запряженных в плуг, где работающих на четвереньках среди рядов пшеницы, — и ощущение кромешной безнадежности моей судьбы повергло меня в еще большее отчаяние.
Другие люди в конской упряжи неслись навстречу и мимо нас, вселяя в меня все большее волнение. Я выглядел, в точности как они, — и был, по сути, всего лишь одним из них.
Вскоре мы свернули на узкую дорогу и стремительной рысцой помчались к большому фахверковому дому с синевато-серой островерхой крышей, ощетинившейся несколькими печными трубами. Шустрые вожжи лишь звучно щелкали то с одного бока, то с другого, подстегивая мою прыть и заставляя выше поднимать колени.
Наконец, резко натянув поводья, нам велели остановиться. Голову дернуло назад, и я невольно вскрикнул, но звук, к счастью, заглушился толстыми удилами. И вот вместе с остальными «лошадками» я застыл перед домом, тяжело дыша и подрагивая от усталости, в медленно оседающей дорожной пыли.

В САДУ И НА КОНЮШНЕ

Потом возле нас возникли двое неказисто одетых пареньков с длинными и плоскими деревянными палками в руках и повели нас по узенькой тропке к приземистому строению, где, по-видимому, располагалась конюшня.
Сразу нас заставили перегнуться над массивной перекладиной, прижавшись всем своим хозяйством к шершавой деревяшке, и ухватиться зубами за кожаные кольца, что висели на другом, таком же необструганном брусе впереди. Чтобы достать до своего кольца, мне пришлось хорошенько вытянуться, невзирая на впившуюся в живот колючую солому, и, хватая его зубами, я едва не оторвался от пола. Руки все так же были связаны за спиной, и опереться на них я не мог. Все ж таки мне удалось не упасть, и спустя мгновение я уже стоял, как и прочие «лошадки», держа в зубах мягкое кожаное кольцо. Всех нас щедро окатили теплой водой, облив ноющие спины, бока и ноги, и я был очень признателен за это омовение. Мне казалось, я в жизни не ощущал ничего более восхитительного! Когда же нас хорошенько обтерли и принялись умащать маслом, я испытал вообще ни с чем не сравнимое блаженство и от наслаждения даже до хруста вытягивал шею. И не важно, что обхаживающие нас косматые загорелые рабы были чересчур торопливы и небрежны, что их грубые пальцы слишком сильно давили на рубцы и красные отметины, появившиеся от долгих лупцеваний. Вокруг себя я слышал невнятное бормотание и постанывание, что свидетельствовало как о получаемом «коньками» удовольствии, так и о напряженных попытках удержать в зубах кольцо. Сапоги с подковами с нас сняли и тут же мои натруженные ноги тоже натерли маслом, отчего кожу сильно защипало.
Затем нас перевели к другой деревянной поперечине, заставив принять все ту же позу, чтобы мы могли поесть из длинной лохани, как будто и впрямь были лошадьми.
Невольники жадно набросились на еду, я же никак не мог преодолеть отвращение при виде столь дикого поругания над человеком. Однако меня насильно макнули лицом в варево, которое, кстати, оказалось довольно-таки вкусным. На глаза вновь навернулись слезы, но я все же принялся лакать эту тушеную массу так же неряшливо, как и остальные мои товарищи, а один из конюшенных рабов отвел от моего лица волосы и даже принялся их любовно гладить. Я поймал себя на мысли, что он обращается со мной, как с прекрасным скакуном. И точно, он даже ласково похлопал меня ладошкой по седалищу! Меня вновь кольнуло убийственное чувство унижения. Мой приятель, прежде висевший перед брусом, глядя в пол, возмущенно дернулся, прижавшись к деревяшке, мошонка немилосердно набрякла.
Когда я не мог уже больше есть, мне поднесли миску молока и снова макнули туда лицом — и я опять принялся торопливо вылакивать содержимое. К тому моменту, как я справился с молоком и запил его студеной родниковой водой, боль в ногах успела разойтись. Осталась лишь слабая дрожь в оставшихся после плетей рубцах и ощущение, что от долгой порки ягодицы покраснели и неимоверно распухли. И еще казалось, что после расширившего его фаллоса мой анальный ход так и остался разверстым.
Однако я был всего лишь одним из шестерки, и так же, как у остальных, у меня были связаны за спиной руки. Все «лошадки» нашей упряжки были одинаковы, как на подбор. А как же могло быть иначе?
Мне подняли голову и сунули в рот другое кольцо из мягкой кожи с привязанным к нему длинным поводом. Я прикусил кругляшок, и меня за повод оттянули от лохани в сторону. Других «лошадок» подвели тем же манером, и спустя мгновение мы уже все вместе трусили вслед за коричневым от солнца рабом-конюхом, повлекшим нас за поводья к саду. Мы рысцой помчались за ним, унизительно подергиваемые за уздечки, постанывая и ворча, поскольку трава под ногами оказалась весьма колкой. Руки нам на сей раз оставили несвязанными.
Меня ухватили за волосы, извлекли изо рта кожаное кольцо и грубо толкнули на четвереньки. Над нашими головами раскинулась зеленая сень фруктовых деревьев, прикрывавшая от палящего солнца. Неожиданно возле себя я обнаружил восхитительный бордовый бархат платья своей госпожи. Она взяла меня за волосы, в точности как до этого брался конюх, приподняла мое лицо — и на мгновение мы встретились взглядами. Ее изящное личико было очень белым, а глаза — серо-голубыми с такими же пронзительно-черными омутами зрачков, как и у господина Николаса. Однако, испугавшись этой вольности, я поспешил опустить взор, чтобы не нарваться на лишнее наказание.
— А рот у тебя достаточно мягкий, Тристан?
Зная, что не смею ничего говорить, я, смущенный ее вопросом, лишь осторожно покачал головой. Мои товарищи по упряжке выполняли вокруг меня какую-то работу, но я не мог толком разглядеть, что они делают. Госпожа уткнула меня лицом в траву — и я увидел перед собой спелое зеленое яблоко.
— А теперь твой аккуратный ротик будет осторожно брать по яблоку и относить вон в ту корзину. И не вздумай оставить хоть на одном следы зубов!
Она наконец отпустила мои волосы, и я тут же подцепил лежавшее на траве яблоко. Покрутив головой, нашел глазами корзину и потрусил на четвереньках к ней. Прочие невольники работали в саду довольно споро, и я поспешил нагнать их темп. Теперь, кроме юбки и туфель госпожи, я заметил еще и летописца, стоявшего недалеко от нее. Со всей рьяностью я принялся выполнять заданную работу, отыскивая одно яблоко за другим, нервничая и жутко злясь, когда не мог их найти.
Но совершенно неожиданно в меня водвинули всухую другой фаллос и, толкая вперед, вынудили бежать так быстро, словно пытались насадить на длинный стержень. Вслед за остальными я устремился в глубь сада, болезненно задевая гениталиями высокую колючую траву, быстро наткнулся на новое яблоко, подцепил зубами за черенок и, подталкиваемый фаллосом, поспешил к поджидавшей поблизости корзине. На бегу я заметил позади себя стоптанные башмаки своего «поводыря» — и вздохнул с облегчением, что это не один из моих господ.
Следующее яблоко я постарался уже найти самостоятельно, рассчитывая, что меня избавят-таки от этот жуткого приспособления, однако из-за него я то и дело спотыкался и не сумел быстро добраться до корзины. Так что злополучный фаллос так и эдак водил меня по саду, «помогая» собирать яблоки, покуда корзина не наполнилась и сбившихся в стайку рабов не погнали к другой группе деревьев — причем я был единственным, кого толкали туда фаллосом, и как бы я ни торопился, меня все равно подпихивали им вперед. При мысли, что мне одному он понадобился, меня бросило в краску. Острая трава нещадно задевала пенис и чувствительную внутреннюю сторону бедер — даже болезненно проходилась по горлу, когда я тянулся поднять яблоко. И все же я как мог старался не отставать от других сборщиков.
Когда же я увидел вдалеке силуэты своих господ, направляющихся к особняку, то невольно вспыхнул радостью, что они не видели моих затруднений, и продолжил работу с еще большим напором.
Наконец все корзины наполнились доверху, да и упавших яблок было уже не найти. Нам разрешили подняться на ноги и тесной кучкой погнали рысцой к конюшне, велев заложить руки за спину, точно связанные. Я надеялся, что хоть теперь-то из меня извлекут фаллос, однако он все так же направлял и подталкивал меня вперед, и я всеми силами старался не отстать от остальных.
При виде конюшни меня, не знаю почему, охватило нехорошее предчувствие.
Нас загнали плетьми в длинное, щедро застланное сеном помещение. Ноги там приятно проваливались в мягкую сухую траву. Всех рабов, кроме меня, собрали к длинной толстой перекладине, лежащей в четырех футах над полом и на приличном расстоянии от стены, заставив их опуститься под ней рядком на корточки. Затем каждому невольнику крепко привязали руки к этому брусу, выставив локти торчком, а ноги широко, до боли в паху, развели в низком полуприседе. Головы у них были сильно наклонены под доской, так что волосы закрывали раскрасневшиеся лица. Дрожа, я ожидал, что со мной проделают то же самое, — но когда осознал, что слуги как-то очень споро привязали остальных пятерых, оставив меня отдельно, меня прошибло потом от страха.
Меня снова заставили опуститься на четвереньки и подвели к первому привязанному невольнику, одному из первых в нашей упряжке, — могуче сложенному светловолосому принцу, который при моем приближении заерзал и завертел боками, пытаясь принять в этой весьма неприятной позе положение поудобнее.
Едва догадавшись, что от меня требуется, я на миг оцепенел в полнейшей растерянности. Мне невероятно захотелось скорее припасть к крепкому, налитому, лоснящемуся члену, оказавшемуся прямо перед моим лицом, и вобрать его упругую плоть! Но какую муку испытает при этом собственный мой орган! Я мог лишь надеяться, что впоследствии он меня простит.
Но едва я открыл рот, как конюх остановил меня, шевельнув во мне фаллосом:
— Начни с яичек. Омой их языком.
Принц застонал, подавшись ко мне бедрами. Подпертый в ягодицы фаллосом, я поспешил подчиниться — мой же друг тем временем готов был взорваться. Языком я коснулся мягкой солоноватой кожи, чуть прихватив губами мошонку и дав ей тут же выскользнуть, затем снова быстро прошелся по ней языком, попытавшись вобрать в рот яички, одурманенный этой теплой, с соленым привкусом, плотью. От моей ласки принц извивался и подскакивал, его необычайно мускулистые ноги судорожно сгибались и разгибались, насколько позволяло пространство. Я принял в рот мошонку целиком, то посасывая ее, то поглаживая языком. И наконец, не в силах больше терпеть, я чуть отстранился назад и, сомкнув губы на пенисе, принялся неистово всасывать его гладкую плоть, зарываясь в упругую пушистость лобковых волос. Я энергично двигался взад-вперед, пока не почувствовал, что принц колеблется в собственном напряженном ритме. Но когда сам он извергся мне в рот, мой разгоряченный член, свободно пляшущий в воздухе, так и не получил облегчения. Мне оставалось лишь жадно проглотить эту кисловато-солоноватую влагу.
Тут же меня оттащили от принца и поднесли ко рту плошку с вином. Дав полакать, повлекли к следующему ожидавшему меня невольнику, который уже изнемогал в размеренных движениях бедер.
Когда я добрался до конца ряда, челюсти у меня буквально ныли, глотку саднило, а мой собственный страждущий друг едва не разрывался от напряжения. Я был весь на милости конюха и жаждал от него хотя бы проблеска надежды, что мои мучения наконец закончатся.
Меня он тоже привязал за руки к перекладине, разведя ноги в том же крайне неудобном, унизительном полуприседе. Однако удовлетворить меня было, увы, некому. И когда раб-конюх оставил нас одних в конюшне, я разразился приглушенными стонами, в отчаянной беспомощности задвигав бедрами.
В конюшне мало-помалу воцарилась тишина. Остальные невольники, должно быть, задремали. Лучи позднего, катящегося к закату солнца, словно пальцы тумана, просачивались сквозь приоткрытую дверь. Я грезил об избавлении, и восхитительные видения посещали меня. Я видел лорда Стефана — как он лежал подо мной в ту давнюю пору и в том далеком краю, где мы с ним были еще друзьями и любовниками, пока не очутились, каждый своим путем, в этом странном, причудливом королевстве. Я видел, как прельстительное лоно Красавицы оседлало мои чресла и как касается меня рука то ли господина Николаса, то ли его спутницы…
И все эти сладостные образы только усилили мои плотские муки.
Вскоре я услышал тихий шепот своего соседа.
— Так всегда бывает, — сказал он сонным голосом. Вытянув шею, он немного покрутил головой, отчего его распущенные волосы свободнее упали на лицо, наполовину скрывая его от меня. Как и прочие невольники, этот принц был несомненно красив. — Кого-то одного заставляют ублажать остальных. Когда появляется новичок, это всегда достается ему. В другие дни выбирают по-разному — но кому-то одному всегда приходится помучиться.
— Да уж я понял, — уныло отозвался я. Мне показалось, мой сосед снова погружается в дрему. — Послушай, а как зовут нашу хозяйку?
Он явно провел здесь не один год и всяко должен это знать.
— Госпожа Джулия. Вот только она мне не хозяйка, — пробормотал он в ответ. — Отдыхай пока. Тебе нужен отдых, как бы неудобно здесь ни было. Уж ты мне поверь…
— Меня зовут Тристан, — все же представился я. — Ты долго здесь уже?
— Два года. А я — Джеральд. Я раз за разом сбегал из замка и в последний раз почти уже добрался до соседнего королевства. Там я был бы в безопасности. Но когда мне оставался какой-то час до свободы, меня выследила и схватила кучка крестьян. Они ведь ни за что не помогут сбежавшему рабу! К тому же я спер у них из дома кое-какую одежду. Они быстро меня раздели, связали по рукам и ногам, доставили обратно — и меня приговорили к трем годам в городке. Теперь-то Ее величество на меня даже не взглянет!
Я поморщился. На три года! И два из них он, получается, уже здесь оттрубил.
— Значит, там ты был бы в безопасности… — задумчиво повторил я.
— Ну да, вот только добраться до границы чрезвычайно трудно.
— И ты не боялся, что твои родители… Разве не они отправили тебя к королеве и не велели ей полностью повиноваться?
— Если я кого и боялся, то только королевы… А домой я бы уже в любом случае не вернулся.
— А после ты еще пробовал сбежать?
— Нет, — усмехнулся он себе под нос, — я ведь один из лучших «коньков» во всем городе! Меня с самого начала продали в городские конюшни. И каждый день меня нанимают разные богатые господа, хотя чаще всего берут покататься господин Николас и госпожа Джулия. Я еще надеюсь, что Ее величество меня помилует и позволит вернуться в замок — ну а если нет, то я и тут не пропаду. Плакать уж точно не буду. Если б я так не выматывался каждый день, то, наверное, беспокоился бы на этот счет. Время от времени я вообще становлюсь раздражительным, начинаю брыкаться, вырываться — но хорошая порка меня прекрасно утихомиривает. Хозяин знает, когда мне надо всыпать. Даже когда со мною с виду все в порядке, он это чувствует. Я люблю возить красивые экипажи — вот как у твоего господина. Мне нравятся новенькие блестящие уздечки и вожжи, а у твоего королевского летописца всегда в руке красивый и тяжелый ремень — с ним-то, я думаю, ты уже знаком. И всякий раз господин Николас возле меня остановится и взъерошит мне волосы или щипнет меня легонько — и от его ласк я чуть ли не сразу кончаю. Он вообще любит выказывать свою власть над моим мальчиком, возбуждая его до одури и потом посмеиваясь. Я его просто обожаю! Как-то раз он велел мне катить маленькую плетеную повозку о двух колесах, а сам пошел рядом. Я обычно терпеть не могу эти живопырки — но с твоим хозяином, скажу я, меня просто распирало от гордости! Чуть с ума не сошел, такая это была красотища!
— В чем же тут красотища? — изумился я. Я попытался представить эту картинку: Джеральда с его длинными черными волосами и таким же конским хвостом и сухопарую элегантную фигуру летописца, шествующего рядом. Красивыми тут, разве что, были сияющие на солнце белые волосы Николаса, его худое задумчивое лицо и серо-голубые глаза.
— Ну, не знаю. Я, знаешь ли, не силен в речах… Я вообще всегда очень горд собой, когда скачу рысцой в упряжке, — но тут я был у него один, только он и я! Мы уже в сумерках покинули городок, и в каждых воротах женщины желали ему доброго вечера. И встречные джентльмены уважительно раскланивались с ним, возвращаясь после дневных хозяйских хлопот в имениях к себе, в городские дома. А господин то уберет мне волосы с шеи, то пригладит их. Страсть как приятно! Тогда он хорошо меня взнуздал и привязал крепко — и я двигался, высоко откинув голову, а он все лупцевал меня по икрам. Не потому, что в том была нужда — просто ему это нравилось. И больше всего меня возбуждало то, что, топоча рысью по дороге, я все время слышал рядом быстрый стук его сапог. И мне было уже не важно, увижу ли я еще когда-нибудь замок, и вообще покину ли когда это королевство. Твой господин всегда старается нанять именно меня. А вот другие «коньки» страшно его боятся! Они вечно возвращаются в конюшню с поротыми задницами и жалуются, что он бичует их в два раза больше, чем кто бы то ни было. А вот я его просто боготворю! Все, за что он берется, он делает замечательно — и я стараюсь так же. А теперь и ты будешь стараться — с таким-то господином!
Я не нашелся, что ему ответить.
Больше Джеральд уже ничего не сказал. Очень скоро он уснул, я же тихонько ерзал на корточках — с ноющими от такой позы бедрами и так и оставшимся безутешным другом — и все думал об услышанном. От того, что говорил мой сосед, мороз продирал по коже — и тем не менее я понимал  это всей своей сутью.
Постигнутое выбивало меня из колеи — и все же я им глубоко проникся.

Когда нас наконец отвязали и вывели из конюшни к экипажу, уже сильно смеркалось. И когда на меня вновь навесили и навтыкали всю полагающуюся амуницию, включая кожаные висюльки на грудь, удила и фаллос с конским хвостом, я даже почувствовал некое странное, восторженное удовлетворение. Разумеется, они причиняли мне боль и неудобство и вызывали ужас — но мне все припоминались слова Джеральда. Его взнуздывали и снаряжали прямо передо мной, и я видел, как он со знанием дела помотал головой и потопал ногой в подкованном сапожке, чтобы получше, вероятно, села экипировка. Тут мне самому поглубже воткнули и крепко привязали фаллос, и я уставился вперед, выпучив глаза и ничего перед собой не видя. Наконец вожжи натянулись, на мгновение приподняв меня над землей, и резко подергались, давая команду бежать спешной рысью прочь от сельского имения.
Когда мы вынесли экипаж на большую дорогу к городку и впереди показались неясные в густых сумерках очертания его сторожевых башен, из глаз невольно покатились слезы. На северной и южной башнях горели факелы. Должно быть, именно об этом вечернем часе и рассказывал мне давеча Джеральд: так же спешили по дороге другие коляски, и женщины махали ручками в воротах, то и дело попадались одиноко бредущие к городу мужчины. Я бежал как мог, высоко поднимая колени и болезненно вздернув подбородок. Толстый и увесистый фаллос, казалось, пульсировал во мне жаром.
Снова и снова меня подстегивали поводьями, но ни разу не отчитали. И когда мы уже добрались до городского дома летописца, я вдруг с живостью припомнил, как Джеральд упомянул, что едва не добрался до соседнего королевства. Возможно, принц ошибался, что его бы там укрыли? А что его отец? Мой-то велел мне во всем повиноваться королеве как наиболее сильной и могущественной владычице, говорил, что меня наградят за службу, а заодно я наберусь у нее ума-разума. Я пытался выкинуть из головы слова Джеральда — сам-то я никогда не мыслил о побеге. Меня настолько обескураживала эта идея, настолько была мне не по нутру, что, казалось, куда проще было приспособиться к реальности.

Когда мы подкатили экипаж к самой двери Николаса, уже совсем стемнело. С меня сняли сапожки и сбрую, а других «лошадок» с пустой повозкой, хорошенько подстегнув напоследок, отправили к городским конюшням.
Я все стоял, напряженно обдумывая все, что поведал мне Джеральд, и с удивлением ощущая прокатывающуюся по телу нервную дрожь, когда ко мне подступила госпожа, взяла ладонями мое лицо, отвела с него волосы.
— Ну-ну, что ты… — произнесла она участливо и промокнула мой лоб и мокрые от слез щеки своим белым мягким льняным платочком. Я заглянул ей в глаза, и женщина поцеловала меня в губы. От ее поцелуя у меня чуть не отнялось дыхание, в паху жарко кольнуло.
Потом госпожа так быстро и ловко выдернула из меня фаллос, что я едва удержался на ногах и со страхом оглянулся на нее. Но она скрылась в богатом домике, а я все стоял дрожа, глядя вверх на остроконечную крышу и ярко подмигивающие над ней звезды и понимая, что остался стоять на улице с господином, держащим в руке свой неизменный толстый кожаный ремень.
Он развернул меня кругом и велел идти по широкой мощеной улице обратно к рыночной площади.

НОЧНОЙ РАЗГУЛ В ТРАКТИРЕ

Проспав несколько часов, Красавица сквозь обрывки сна различила, как капитан подергал за веревку звонка. Мужчина к тому моменту уже встал и оделся, ничем ее не беспокоя. И когда девушка полностью открыла глаза, он возвышался над ней в тусклом свете заново разожженного очага. Ремень на нем пока остался не застегнут. Быстрым движением капитан стянул его с пояса и резко щелкнул возле себя. Лицо мужчины казалось непроницаемым: сейчас оно было каким-то жестким и отстраненным. И все же, заметив на его губах слабую улыбку, Красавица затрепетала, ее лоно вновь возжелало его, откликнувшись жаркой истомой, с готовностью источив влагу.
Однако не успела принцесса стряхнуть остатки сладкой полудремы, как капитан стащил ее с постели и опустил на четвереньки на пол, прижав за шею к полу и раздвинув пошире колени. Кожаный ремень чувствительно ударил ей между ног, полосонув по выпуклости лобка, и лицо девушки зарделось от напряжения и боли. Новый шлепок пришелся на лонные губы, и Красавица прижалась ртом к доскам пола, покорно подергивая вверх-вниз ягодицами. Ремень вновь облизнул промежность, на сей раз осторожно, словно лаская, наказав ее горящие, раскрасневшиеся губы, и Красавица, роняя на пол слезы и в голос всхлипывая, стала поднимать бедра все выше и выше.
Капитан шагнул вперед, взявшись своей широкой, не закрытой перчаткой ладонью за ее ноющую от боли ягодицу, медленно повертел ее.
Новый вздох замер у девушки в горле. Она почувствовала, как ее бедра непроизвольно вздернулись, опали, и прерывисто выдохнула. Она припомнила, как в замке принц Алекси поделился однажды, что его заставляли вращать задом в такой же отвратительной, позорной манере.
Между тем цепкие пальцы капитана ухватили ее за обе ягодицы, крепко стиснув.
— Давай-ка виляй бедрами! — басовито приказал он и так высоко приподнял ее за зад, что девушка уткнулась лбом в пол и острыми сосками задела шершавые половицы, издав громкий стон.
Когда-то в замке Красавица очень боялась, что ей придется однажды это проделывать — но теперь все страхи остались позади. Она задрала зад как можно выше, и крепкая мужская рука ее отпустила. Ремень снова с острасткой пригладил ей промежность, и в бешеной пляске ее бедра отчаянно завиляли, задергались в воздухе, как ей и было велено господином. Тело девушки раскрепостилось и словно расправилось, и эта поза теперь казалась ей вполне естественной и даже единственно возможной.
— Мой господин, мой повелитель… — выдохнула она, и ремень опять звучно щелкнул по выпуклости лобка, слегка задев набухший клитор.
Все быстрее и яростнее Красавица вращала бедрами, и чем сильнее охаживал ее ремень, тем больше влаги сочилось из ее жаждущего лона, и вскоре звуки ремня, падающего на мокрые скользкие губы, сделались почти не слышны — лишь вырывались из груди ее собственные, доселе незнакомые ей, низкие утробные вопли.
Наконец порка прекратилась. Красавица увидела перед глазами сапоги капитана и его руку, повелительно указывающую на метлу с коротким черенком, стоявшую близ очага.
— С этого дня, — холодно сказал он, — я не стану тебе напоминать, что в этой комнате должно быть всегда чисто и выметено, всегда должна быть свежая постель и готовый очаг. Будешь это выполнять каждое утро, как только встанешь на ноги. А сейчас, хотя уже и вечер, ты все это проделаешь — в качестве урока. Потом тебя вымоют во дворе трактира, чтобы ты могла как следует обслужить моих солдат.
Не мешкая, Красавица приступила к работе, торопливо перемещаясь по комнате на коленях. Капитан тут же удалился, вместо него в спальне возник принц Роджер с совком для мусора, жесткой щеткой и ведром. Он показал девушке, как надо исполнять наказанную ей работу: как менять белье на постели, как закладывать очаг и выгребать золу. Причем его ничуть не удивило, что Красавица все время молчит, даже не пытаясь с ним заговорить. Ей же и не было нужды с ним что-то обсуждать — девушку занимали лишь собственные мысли.
Капитан обмолвился «каждый день». Значит, он решил оставить ее себе! То есть она, конечно, является собственностью трактира «Лев» — но самый важный его клиент для своих утех выбрал именно ее.
Взволнованная, Красавица не сумела в лучшем виде выполнить все поручения. Она как могла расправила постель, хорошенько протерла стол, осторожно передвигаясь на коленях и вставая лишь по мере необходимости.
И когда вновь открылась дверь и госпожа Локли, сцапав девушку за волосы, потянула ее вниз по лестнице, ощутимо подгоняя деревянной лопаткой, ее утешали, унося прочь от реальности, сладостные мысли о капитане.
В считаные мгновения она очутилась во дворе трактира, стоя в широкой деревянной бадье. Над входом в гостиницу, а также перед навесом горели факелы. Госпожа Локли с суровой поспешностью прошлась по принцессе жесткой мочалкой, обмыла ей ноющую промежность разбавленным водой вином, отлупила, словно взбивая, ягодицы. Не проронив ни единого слова, она так и эдак вертела и наклоняла Красавицу, то заставляя ее присесть, то хорошенько намыливая волосы на лобке, то растирая грубой тканью.
По всему двору так же небрежно намывали других невольников. Принцесса слышала громкий голос подтрунивающей над рабом простолюдинки в переднике. Еще две молоденькие длинноногие горожанки, явно случившиеся тут с каким-то поручением, подходили то к одному невольнику, то к другому без всякой надобности, просто чтобы шлепнуть по мокрой попе.
Но Красавица все время думала только о том, что отныне она принадлежит капитану. Вот-вот она предстанет перед его солдатами — несомненно, там будет и сам капитан! Доносящиеся из трактира многоголосые выкрики и взрывы хохота все больше раздразнивали ее.
Хорошенько вытерев наконец девушку и причесав ей волосы, хозяйка поставила ногу на край бадьи, перекинула принцессу через колено и несколько раз от души всыпала ей своей деревянной лопаткой по бедрам. Затем резко столкнула Красавицу на траву на четвереньки, так что у той от неожиданности на миг замерло дыхание.
Девушке показалось весьма странным, что хозяйка на сей раз делает все без единого слова, обходясь даже без резких, нетерпеливых команд. Когда госпожа Локли обходила ее сбоку, принцесса подняла голову и успела заметить на ее губах блуждающую ледяную улыбку, прежде чем та опомнилась. Сей же миг Красавицу властно потянули вверх за схваченные пучком волосы, и лицо госпожи Локли возникло прямо над ее глазами.
— Уж не решила ли ты стать у меня маленькой нахальной смутьянкой? — процедила она. — Тогда тебя я буду подольше угощать на завтрак поркой, чем других.
— Как вам будет угодно, — отсутствующе отозвалась принцесса, — если именно это вы предпочитаете на завтрак.
Но, дойдя до конца фразы, девушка пришла в себя и похолодела от страха. Что она наделала?!
На лице госпожи Локли вспыхнуло недоумение, и сдавленный смешок сорвался с ее губ.
— Утром мы с тобой увидимся, милочка. Когда капитан уйдет, в гостинице сразу воцарится тишь и благодать, и только рабы будут как по веревочке стоять в ожидании обычной утренней трепки. Вот тогда я и научу тебя, как открывать рот без разрешения. — Причем сказано это было с какой-то неожиданной теплотой в голосе, и на щеках госпожи Локли заиграл румянец, сделавший ее симпатичнее и привлекательнее. — А теперь дуй в трактир!
Большой зал был битком набит солдатами и обычными городскими выпивохами. В широком очаге вовсю бушевало пламя, над которым на вертеле зажаривался румяный барашек. Несколько невольников, которым позволили нормально встать на ноги, суетливо, на цыпочках, разливали вино и эль по неисчислимым оловянным кружкам и кувшинам. Тут и там среди одетых в темное посетителей в тяжелых конных сапогах словно высвечивались нагие ягодицы и лоснящиеся лобки: рабы разносили по столам блюда с исходящими паром кушаньями, наклонялись подтирать плевки, ползая на четвереньках, подчищали пол или же резво бегали за монеткой, забавы ради заброшенной куда-нибудь в опилки.
Из тускло освещенного угла зала слышался низкий и звучный перебор лютни, рассыпающиеся удары тамбурина и звук рожка, выводящего медленную, задумчивую мелодию. Однако нестихающие взрывы смеха заглушали музыку. Отдельные кусочки песен прорывались-таки сквозь шумный кабацкий разгул, чтобы тут же угаснуть. Со всех сторон слышались хриплые выкрики клиентов, требующих еще еды и выпивки, а также «рабынь посмазливее», дабы позабавить их мужскую компанию.
Красавица ошалело озиралась по сторонам.
Там верзила-офицер из местной стражи в сияющем доспехе втащил на стол раскрасневшуюся светловолосую принцессу. Закинув руки за голову, девушка залихватски отплясывала и подскакивала, потряхивая грудями и рассыпая по плечам длинные, упругие, серебристо-белые локоны. Глаза ее горели одновременно и страхом, и явным возбуждением.
Другую рабыню, изящно сложенную девушку, грубо запрокинули через колено и с азартом лупили, она же отчаянно прикрывала руками лицо, пока какой-то наблюдатель не развел их в стороны.
Между развешанными по стене бочонками стояли, широко расставив ноги и выпятив напоказ бедра, несколько невольников и невольниц как будто в ожидании, что их тоже кто-то возьмет для утех.
В углу зала красивый принц с рыжими крупными завитками до плеч сидел, раздвинув ноги, на коленях у здоровенного солдата. Губы их слились в горячем поцелуе, а рука вояки поглаживала восставший член юноши. Оторвавшись от губ, принц прошелся языком по черной отросшей щетине солдата, облобызал подбородок и открыл рот для нового жаркого поцелуя. В напряжении страсти брови у него сдвинулись, и хотя сидел он на коленях в безвольной расслабленности, точно привязанный, его зад то и дело подпрыгивал от толчков коленом и солдатских щипков. Левую руку принц закинул воину за шею, а правой неспешно перебирал его густые волосы.
В дальнем углу принцессу заставили вертеться на месте с привязанными к лодыжкам руками и широко расставленными ногами. Ее черные волосы при этом волочились по полу. Из бутыли ее нежные интимные места щедро поливали элем, и солдаты один за другим наклонялись слизнуть хмельную влагу с ее курчавого лобка. Внезапно ее опрокинули, поставив на руки и задрав ноги выше, и один из гуляк до краев наполнил элем лонный зев.
Тут госпожа Локли потянула Красавицу к стойке, чтобы та взяла в руки кувшин с элем и оловянное блюдо с дымящейся едой, и повернула ей лицо в ту сторону, где в отдалении виднелся капитан. Тот заседал в шумной веселой компании в конце зала наискосок, привалившись спиной к стене и вытянув ногу на лавку. Взгляд его был устремлен к Красавице.
Принцесса на коленях поспешила к нему, напрягши спину и держа повыше поднос. Добравшись наконец до нужного места, девушка потянулась через скамью, чтобы поставить принесенное на стол. Опустившись на локоть, капитан погладил Красавицу по волосам и быстро оглядел ее лицо, словно они были тут совершенно одни, хотя со всех сторон громко болтали, смеялись, пели и вообще всячески веселились. В свете множества свечей переливался золотом клинок капитана, в тон ему сияли его золотистые волосы, брови и пробившаяся над верхней губой легкая щетина. От необыкновенной нежности его руки, что мягко гладила девушку, отводя ей волосы за плечи, по телу принцессы прокатывалась дрожь, дыхание замирало, а низ живота неодолимо сводило жаркой сладостной истомой.
Расслабившись, Красавица непроизвольно чуть изогнулась — и тут же, могуче ухватив ее правой рукой сразу за оба запястья, мужчина поднялся со скамьи, оторвав девушку от пола и воздев перед собой. Застигнутая врасплох, принцесса сперва побледнела, потом краска бросилась ей в лицо. Некоторое время Красавица беспомощно болталась, вертясь туда-сюда и видя, как с любопытством оборачиваются на нее солдаты.
— Это для моих славных воинов, что хорошо служат Ее величеству, — провозгласил капитан, и тут же солдаты вокруг с восторгом затопали и захлопали в ладоши. — Ну, кто первый?
От такого призыва Красавица почувствовала, как напряглись, стремительно набухая, губы вульвы и сквозь сжавшуюся щелку между ними проступила вязкая влага. И в то же время жуткий страх заставил девушку оцепенеть. «Что же со мной будет?!» — в панике подумала она, в то время как вокруг сомкнулись несколько темных фигур.
Перед принцессой тут же возник дородный мужчина богатырского роста. Уткнув большие пальцы ей в нежную кожу подмышек, он крепко ухватил девушку и забрал у капитана. Дыхание у нее на миг перехватило.
Чьи-то услужливые руки обвили ее ноги вокруг здоровяка. Девушка коснулась затылком стены и протянула назад руки, чтобы за нее ухватиться, неотрывно глядя в лицо мужчины. Он быстро опустил руку, расстегивая бриджи.
От него исходил резкий запах конюшни и эля, к которому примешивался густой чарующий аромат обожженного солнцем тела и сыромятной кожи. Когда мужчина проникал в ее плоть, уверенно раздвигая налившиеся губы, его черные глаза прищурились и на мгновение томно закрылись, и тут же в бешеном ритме девушка забилась ягодицами в стену.
«Да… Нет… Да!..» Недавний страх растворился в новом, куда более сильном, не выразимом словами чувстве. С каждым могучим толчком большие пальцы солдата впивались ей в подмышки. Вокруг себя в полумраке девушка видела множество глядящих на нее лиц, а шум трактира накатывал и опадал сумасшедшими сполохами.
Наконец мужчина извергся в нее жарким затопляющим взрывом, и волна оргазма хлынула по ней, ослепляя, исторгая из нее неистовые вопли. Нагая, раскрасневшаяся, Красавица изнемогала от наслаждения прямо посреди этой людной таверны.
Ею снова овладели и снова в нее излились.
Потом девушка очутилась на столе на четвереньках, с широко раздвинутыми коленями и подсунутыми под грудь руками. Кто-то страждуще коснулся языком ее напряженного соска, и, прогнувшись, Красавица подняла грудь выше. Осторожно обвела глазами окруживших ее мужчин. Тот же рот жадно припал к ее правой груди, всасывая плоть и теребя языком тугой заострившийся сосок. Другой тут же занялся второй грудью.
И когда она, захлебываясь негой, притиснулась плотнее к ласкающим ее грудь мужским ртам, то почувствовала, как ноги ей разводят все шире и шире, так что она чуть ли не касается влажным лобком стола.
На мгновение прежний страх запульсировал в ней снова. По всему телу девушка ощущала чьи-то руки. Одни держали ее за локти, другие заводили ей кисти за спину, и она не в силах была отстраниться от упрямо втягивающих ее груди ртов. Красавице подняли голову, и над ней, сидящей с простертыми коленями на столе, нависла большая тень. Крупный член вдвинулся в ее часто дышащий рот, и ее взгляд уперся в тугой волосатый живот. Она приняла мужскую плоть, втягивая головку с той же силой, с какой два изголодавшихся рта сосали ее грудь, и громко застонала, поскольку страх в ней снова незаметно уступил место похоти.
Ее сочащееся лоно, раскрывшееся от такого положения бедер, томилось и пульсировало желанием, бешеные взрывы наслаждения пронизывали все тело. Член во рту все больше раздразнивал ее и мучил — но он не мог удовлетворить Красавицу. Она вбирала его глубже и глубже, пока не начало схватывать глотку, и наконец поток спермы неудержимо выхлестнул в нее. Оба мужских рта между тем продолжали посасывать ей грудь, лаская языками соски. Лишь ее вагина тщетно сжималась, схватывая одну пустоту.
Но вот что-то коснулось ее воспаленного клитора и, проникнув сквозь густую пелену собравшейся слизкой влаги, погрузилось в жаждущее, изголодавшееся лоно. Это снова была грубая, украшенная каменьями, длинная рукоять кинжала… Несомненно, та же самая… И вновь она властно ворвалась в ее плоть.
Красавица разразилась низкими приглушенными криками, вздымая ягодицы выше и выше. Все, что прежде она видела, слышала или обоняла в этом трактире, теперь растворилось в неистовстве страсти. Рукоять воздевала ее, яростно толкаясь крестовиной в лобок, не давая оргазму выплеснуться наружу и исторгая из девушки один сладострастный вопль за другим.
Даже когда Красавицу уложили спиной на стол, рукоять не перестала мучить ее, заставляя корчиться и вращать бедрами. Затуманенным взором она обнаружила над собой лицо капитана. Рукоять его кинжала повелительно водила ее вверх и вниз, и девушка с кошачьей гибкостью то поднималась дугой над столешницей, то резко опускалась обратно.
И снова ей не позволили добраться до вершины наслаждения.
Красавица почувствовала, как сильные руки подняли ее со стола и перенесли на широкую бочку. Спина ее выгнулась на мокрой древесине, и девушка учуяла запах эля. Волосы свесились к полу, и перевернутый зал трактира заплясал перед ней яркими красками. Очередной член уже готовился вторгнуться в ее плоть, и когда чьи-то крепкие руки прижали ее бедра к округлости бочки, он ворвался в ее истекающую соками вагину.
Красавица не ощущала ни тяжести, ни равновесия. Перед собой она не видела уже ничего, кроме темной волосатой мошонки, выбравшейся из расстегнутых штанов. Груди ей то шлепали, то хватали губами, то переминали грубыми пальцами. Руками она нащупала ягодицы мужчины, овладевшего ее ртом, и вцепилась в них, направляя его движения. Другой же член — совсем в другом ритме — отчаянно метелил ее по бочке, вдавливая и растирая клитор. Всем своим телом девушка ощущала близкий исход оргазма. И это исходило уже не из груди или вагины — все ее тело словно сделалось единым, томящимся страстью органом, одним большим пульсирующим, страждущим лоном.

Немного погодя Красавицу, обхватившую руками сильные мужские плечи, вынесли во двор гостиницы.
Несший ее молодой солдатик с каштановыми волосами нежно целовал девушку, ласково перебирая ей пальцами кудряшки на лобке. Оказавшись на зеленой траве дворика, освещенного несколькими факелами, мужчины, весело и беспечно подсмеиваясь, окружили намываемых в бочонках невольников. И, судя по их поведению, первый голод плоти они успели удовлетворить.
Потом несколько солдат окружили Красавицу, поставив ее в бадью с теплой водой. Опустившись на колени с полными бурдюками вина, мужчины с азартом взялись сбрызгивать ее хмельной влагой, обмывать и щекотать. Кто-то, играючи, тер ее щеткой, кто-то скользил по телу мокрой тряпочкой. И все наперебой норовили влить ей осторожно в рот терпкого студеного вина из бурдюка, чтобы потом жадно испить из ее уст.
Принцесса тщетно пыталась запомнить хоть одно из окружавших ее лиц, или чей-то особенный смех, или нежную кожу наиболее могучего члена — все будто сливалось в ее сознании в единый водоворот страсти.
Наконец Красавицу уложили ничком на траву под смоковницами и снова овладели ею. Тот молодой солдатик с каштановыми волосами, который нес ее во двор, словно знатную добычу, неторопливо, как во сне, проник сзади в ее лоно и принялся, словно наездник, покачиваться в неспешном тихом ритме. Девушка потянулась назад, нащупав холодную кожу его обнаженных ягодиц, складки полуспущенных штанов, коснулась пряжки расстегнутого ремня, наткнулась на смятую рубаху и полуоголенный торс. Неожиданно для юноши она резко сжала вагину, крепко захватив его плоть, — и теперь уже он, точно внезапно оказавшийся сверху беспомощный раб, громко вскрикнул, судорожно хватая ртом воздух.

Минули часы. Клонясь в полудрему, Красавица уютно свернулась на коленях у капитана, положив голову ему на грудь и приобняв за шею. Большой и сильный, точно лев, восседал он под ней, раскинувшись на скамье, и его густой голос рокотом отдавался в широкой груди. Разговаривая с сидящим напротив мужчиной, капитан придерживал ладонью ее голову, неторопливо поглаживая, и его расслабленная кисть казалась девушке могучей и властной.
Время от времени Красавица открывала глаза, сонно оглядывая освещенный чадящими факелами трактир. Шум в зале заметно угомонился, утомленные гуляки попритихли. Только капитан все продолжал с кем-то беседовать, и в их разговоре Красавица отчетливо расслышала слова «сбежавшая принцесса».
«Сбежавшая принцесса», — сонно повторила про себя девушка. Ее-то это явно не должно касаться. Она снова закрыла глаза и уткнулась лицом в грудь капитану, крепко обнявшему ее левой рукой.
«Какой он замечательный, — подумала она с тихим восхищением. — Как он красив своей грубой, какой-то варварской красотой». Ей нравились и глубокие морщины на его загорелом лице, и блеск его глаз. И внезапно странная мысль осенила ее: Красавицу совершенно не заботило то, о чем он там беседовал с сидящим через стол незнакомцем, если он говорил не с ней. Принцесса про себя тихонько улыбнулась: она всего лишь его нагая, дрожащая рабыня, а он — ее грубый и свирепый капитан…
Тут ее мысли перенеслись к Тристану. И ведь какой бунтаркой она явила себя перед ним!
Интересно, что произошло с ним в доме у королевского летописца Николаса? Возможно ли вообще о нем что-то узнать? Может быть, принц Роджер поведает ей какие-нибудь вести? Может, в тесном мирке этого селения имеются какие-то свои, скрытые каналы информации? Ей так хотелось знать, что с принцем все в порядке! Хоть бы увидеть его одним глазком!
И так, грезя о Тристане, девушка снова погрузилась в сон.

ГРАНДИОЗНАЯ ПОТЕХА

Оставшись без жуткой конской упряжи, я почувствовал себя каким-то совершенно неподобающе голым и двинулся по дороге, постоянно ожидая, что вот-вот натянутся несуществующие поводья. Мимо нас грохотало по мостовой множество колясок, украшенных масляными фонарями и влекомых высоко задравшими голову рабами, как совсем недавно трусил рысцой и я. И теперь я даже не мог однозначно решить, какой из способов мне больше пришелся по вкусу. Теперь мне ведомы были лишь страх и желание, а также гордое осознание того, что мой любезный господин Николас, мой прекрасный хозяин, который так невообразимо строг к большинству невольников, шествует сейчас рядом со мной.
На лежащий перед нами участок дороги проливался особенно яркий свет. Мы приближались к самой окраине городка. Но когда я обошел, казалось бы, последние высокие здания, стоявшие мне по левую руку, я обнаружил не рыночную площадь, а некое широкое открытое пространство, наводненное людьми и ярко освещенное факелами и фонарями. В воздухе носился явственный винный дух, слышался громкий, безудержный пьяный хохот. Танцевали, взявшись за руки, парочки. Виноторговцы, водрузив на плечо полные бурдюки, настойчиво протискивались сквозь веселящуюся толпу, предлагая всем новоприбывшим свой товар.
Неожиданно мой господин остановился, сунул монету одному из торговцев и поднес мне ко рту чашку с вином. От благодарности я вспыхнул до корней волос и жадно набросился на вино, как можно аккуратнее поглощая его без помощи рук. К тому моменту от жажды у меня буквально горело горло.
Когда я, напившись, подняв взгляд, я понял, что нахожусь на своего рода ярмарке наказаний. Несомненно, именно об этом месте упоминал распорядитель торгов как о Позорищной площади.
По одну сторону тянулся длинный ряд столбов, к которым были привязаны несколько наказанных ослушников. Кого-то из невольников держали в тускло освещенных палатках с гостеприимно распахнутыми пологами, куда заглядывали — а где и задерживались — горожане, платя за посещение монетку. Еще несколько рабов бегали по кругу, привязанные к высокому шесту, точно «майскому дереву», и подгоняемые четырьмя энергичными шлепальщиками. Там и сям на площади ползали в дорожной пыли невольники, отыскивающие ту или иную кинутую вещицу, а молодые люди и девушки громко подзадоривали их, явно делая на победителя ставки. Чуть поодаль, у самой городской стены медленно поворачивались гигантских размеров колеса с распростертыми на них рабами, и в покрасневшие, воспаленные бедра и ягодицы привязанных людей летели из улюлюкавшей толпы яблочные огрызки, косточки персиков и даже сырые яйца. Тем временем несколько других невольников ковыляли вприсядку за своими хозяевами: два тугих кожаных ремешка тянулись у каждого от шеи к широко расставленным коленям, а в разведенных руках балансировал длинный шест со свисающими с его концов корзинами яблок. Две разрумянившиеся, блестящие от пота, пышногрудые принцессы дико выгибались и подскакивали на деревянных конях, насаженные вагиной на деревянный стержень. И пока я ошеломленно оглядывался кругом, а мой господин неспешно вел меня по площади, бегло, вскользь оглядывая ярмарку, одна из тех раскрасневшихся принцесс выгнулась и завопила перед всем народом в забытьи оргазма, определенно выиграв состязание и снискав дружные овации. Вторая, не столь удачливая, невольница, получила порцию шлепков, новое наказание и кучу оскорблений от тех, кто на нее ставил.
И все же главным развлечением здесь был большой поворотный круг на высоком помосте, где сейчас раскручивали невольника, охаживая его длинной, прямоугольной, обтянутой кожей лопаткой. При виде его у меня упало сердце. Сразу припомнились слова госпожи, угрожавшей мне публичным верчением.
К этой платформе как раз и вел меня господин Николас. Мы просочились сквозь плотную массу ревущих и гикающих зевак, расходящуюся чуть не на пятьдесят шагов от высокого постамента, прямехонько к стоящим на коленях рабам со сцепленными за головой руками, которых всячески поносили случившиеся рядом зрители. Те же молча ожидали своей очереди взойти на помост и получить свою порцию шлепков.
Еще не веря, что меня ждет та же участь, я, подталкиваемый хозяином, очутился в самом конце этой очереди, и смотрителю передали за меня монетки. Не в силах преодолеть страх, я от сурового тычка тоже встал на колени. Непрошеные слезы заструились по щекам, все тело затрясло как в лихорадке.
За что?!
Тут же десятки круглых довольных физиономий повернулись ко мне, отпуская язвительные насмешки:
— Ой, кто это у нас тут? Разве подобает настоящему принцу кружиться голым на вертушке?
— Вы только гляньте на его щекотун! Ха-ха! Неужто оказался таким негодным мальчиком?
— За что ж вы его решили отмутузить, господин Николас?
— За его милую наружность, — отозвался летописец с тенью какого-то мрачного юмора.
Я в ужасе посмотрел на лестницу, ведущую на верх помоста, однако, будучи на коленях, не смог ничего разглядеть, кроме потертых нижних ступеней. Откуда-то донеслась барабанная дробь, и толпа заголосила с новой силой. Я завертелся, пытаясь поймать взгляд господина. Вконец развеселившиеся зеваки принялись еще пуще улюлюкать и показывать на меня пальцами:
— Бедненький, несчастненький принц! Скучаешь небось по своей душистой ванне?
— Слушай, а королева самолично лупила тебя? Задирала кверху задом на колене?
— Смотрите, какой елдынчик! Ему срочно требуется хорошая госпожа и крепкие хозяйские руки!
Тут сильная рука ухватила меня за волосы, запрокинув голову, и сквозь слезы я увидел над собой красивое, гладкое, немного суровое лицо господина. Голубые его глаза медленно сузились, а зрачки в них, напротив, как будто еще больше налились чернотой. Он поднял правую руку и твердо покачал указательным пальцем, тихо, одними губами произнеся «нет». Я выдохнул.
Взгляд Николаса сделался ледяным и неподвижным, его левая рука разжалась, отпустив меня. Я сам вернулся в очередь рабов и сцепил за шеей ладони, снова дрожа и нервно сглатывая. Зрители же, сплоченные азартом издевки, с преувеличенным разочарованием громко и протяжно заохали и заахали.
— Ты ведь будешь пай-мальчиком? — выкрикнул один мужчина. — Ты же не обманешь наших ожиданий? А, парень? — подпихнул он меня сапогом под зад. — Даю десять пенни, что нынче вечером его выход будет самым впечатляющим!
— А кто рассудит? — тут же встрепенулся другой.
— Ставлю десять пенни на его шуструю задницу!
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я увидел, как следующий невольник всходит на помост. Затем пришла очередь еще одного, потом другого… Наконец я остался последним, и меня грубо поволокли по дорожной пыли к ступеням. От страха я весь обливался потом, голова шла кругом. Колени отчаянно горели. И даже в этот момент я все еще верил, что буду спасен, что мой хозяин смилостивится и переменит свое решение, поняв, что я ничего не сделал такого, чтобы заслужить это ужасное наказание. Иначе я этого просто не вынесу!
Толпа зашевелилась, подтянулась теснее к платформе, заголосила громче: усердно отшлепанная принцесса теперь принялась визжать и колотить ногами по крутящемуся деревянному кругу. У меня возникло внезапное желание вскочить и убежать, но я все же не двинулся с места. Между тем шум на площади разрастался все больше, усиленный новой барабанной дробью.
С принцессой закончили, я был следующим. Два надзирателя потащили меня по лесенке на помост, хотя я от всей души пытался высвободиться. И тут я услышал бесстрастный приказ своего господина: — Этого не связывать.
Не связывать! Тут, оказывается, можно выбирать! Я едва не забился в крепкой хватке державших меня людей: о, пожалуйста, смилостивьтесь — свяжите меня покрепче! Но, к моему ужасу, мне самому пришлось раскорячиваться на «вертушке»: колени — пошире, подбородок — на высокий деревянный столбик, кисти — за спину. Надзиратели же лишь давали указания и кое-что подправляли своими грубыми руками.
Наконец меня оставили одного. Никто меня не держал. Колени помещались в небольших выемках в деревяшке. Между мною и ожидающей зрелища толпой был лишь жалкий тонкий столбик, на котором покоился мой подбородок, и от осознания этого меня всего скрутило изнутри.
«Вертушка» медленно сделала пол-оборота, и я увидел возле себя внушительную фигуру заплечных дел мастера, взлохмаченного, с закатанными выше локтей рукавами и со здоровенной увесистой лопаткой в огромной лапище. Свободной рукой он черпнул из стоявшей рядом бадейки полужидкой, медового цвета массы.
— Ну-ка, кто у нас тут, дай-ка угадаю?! — взревел он. — Свеженький златоволосый мальчик из замка, которого еще ни разу тут не лупцевали? Нежный и розовенький — прям поросеночек! Ну что, молодой человек, готов устроить для здешней публики знатную потеху?
Он крутанул диск на еще пол-оборота и щедро плюхнул мне на ягодицы крема, принявшись его тут же растирать, народ же вокруг весело заголосил, призывая мазать не жалея.
Прокатилась гулкая барабанная дробь, и, поведя глазами, я увидел перед собой огромное сборище, целые сотни жадных до зрелища людей, словно чуть ли не вся площадь собралась поглазеть на меня. Я взглянул на бедолаг, терпеливо наматывающих круги у «майского дерева», на привязанных к позорным столбам рабов, извивающихся от нескончаемых тычков и щипков. Увидел свисающих вверх тормашками невольников, притороченных к железной карусели, которую как раз медленно стали раскручивать.
Диск подо мной тоже тронулся, начав свое безостановочное вращение. После обильного втирания крема ягодицы разогрелись так, будто их обварили и сунули тушиться. Я даже кожей ощущал, как они сияют жирным блеском. И при этом я спокойненько стоял на коленях, нисколько не привязанный! Внезапно глаза ослепило светом ярко горящих факелов, и я часто заморгал.
— Ты меня слышал, юноша? — снова зарокотал голос заплечного мастера.
Когда меня развернуло опять к нему лицом, верзила старательно вытирал пухлые руки своим заляпанным фартуком. Потом он протянул руку к моему лицу и, взяв за подбородок, потыкал пальцем в щеку, немного покачал мне голову.
— А теперь давай-ка позабавь получше нашу любезнейшую публику! — оглушительно проревел громила. — Слышишь, парень? И знаешь, почему ты сейчас устроишь ей славное зрелище? Да потому что я буду молотить тебя что есть мочи, пока ты не сделаешь все как надо!
Зеваки разразились язвительным хохотом.
— Ты будешь вертеть своим хорошеньким огузком, юный раб, так, как еще никогда им не ворочал! Добро пожаловать на нашу «вертушку»!
И, резко нажав на педаль, он пустил диск на новый оборот. Длинная прямоугольная лопатка с громким треском съездила мне по обеим ягодицам, так что я даже задергался, пытаясь удержать равновесие.
Толпа одобрительно загудела, меня же крутануло еще раз навстречу новому удару. Еще виток — еще удар… Я стиснул зубы, сдерживая крики. Жаркие волны боли от отбиваемого зада докатывались до гениталий. Зрители же только подбадривали моего мучителя:
— Крепче давай!
— Всыпь ему хорошенько!
Некоторые кричали уже мне:
— Давай работай своим седалищем!
— Щекотун свой накачай!
И я вдруг поймал себя на том, что волей-неволей, наверное, из собственной беспомощности, выполняю эти их команды, извиваясь в каком-то невероятном исступлении, и с каждым ударом все неистовее, стараясь лишь не соскользнуть со своего места.
Я пытался закрывать глаза — однако с каждым ударом они широко открывались, и мой распахнутый рот непроизвольно исторгал дикие крики. Увесистая лопатка охаживала меня то с одной стороны, то с другой, то едва не сваливая меня с ног, то выправляя на месте. С каждым новым ударом я чувствовал, как резко вздрагивает, томясь и трепеща желанием, мой измученный, так и не удовлетворенный приятель, и боль взрывалась в голове яркими огненными сполохами.
Перед глазами все смешалось — мириады силуэтов и красок слились в одно густое марево. Мое тело, захваченное вихрем тяжелых шлепков, как будто вырвалось в свободный полет. Мне не надо было больше удерживать равновесие — огромная лопатка в руках мастера всяко не позволила бы мне упасть. Что-что, а уж это мне точно не грозило! Я всецело был захвачен этим вращением, словно паря в пылу и мощи обрушивающихся на меня ударов, испуская короткие мучительные вопли под восторженный гомон, хлопанье и одобрительные возгласы толпы.
Все впечатления минувшего дня сумбурно перемешались в моем мозгу: и странные речи Джеральда, и то, как госпожа, раздвинув мне пальчиками ягодицы, впихивала фаллос. Больше я ничего ясно не осознавал, кроме яростного хлопанья лопатки и сопровождающих каждый удар взрывов хохота толпы, — и казалось, этому не будет конца.
— Виляй седалищем! — крикнул мне заплечный мастер, и я неосознанно подчинился, поддавшись то ли силе приказа, то ли воле гудящего простонародья, и дико задергал бедрами под его хриплые, глумливые возгласы. Лопатка съездила сперва по левой, потом по правой ягодице, затем поддала по икрам, поднялась к бедрам и вновь вернулась к мягкому месту.
Я был потерян и раздавлен, ничто и никогда меня так не сокрушало. Я как будто с полной обреченностью плыл среди выкриков и едких насмешек, среди неровного света фонарей и волнами накатывающей боли. Все мое тело словно превратилось в одну большую ноющую, распухшую ссадину, и мой отвердевший стержень тщетно рвался вперед под непрекращающиеся восторженные вопли зевак. Гигантская шлепалка все обрушивалась на меня с громкими резкими хлопками, и, каждым своим криком я словно пытался ее опередить. В замке ничто так не изничтожало все мое существо, ничто так не иссушивало и не опустошало. Я был низвержен к самым низам простонародья, кинут на поругание толпы.
И тут неожиданной роскошью — ужасной, невообразимой дотоле роскошью — показалось мне то, что столь огромная масса людей станет свидетелем моего исступленного уничижительного экстаза. И если уж мне суждено потерять достоинство, волю, душу, наконец — что ж, пусть наслаждаются этим!
Хотя вполне естественно, что сотни слоняющихся по площади горожан этого даже не заметят.
Да, сейчас я был лишь жалким голым ничтожеством, распухшей грудой мышц и гениталий, несчастной лошадкой, долго тащившей коляску, обливающимся потом и дико орущим на потеху публике рабом. И эти люди вольны насладиться зрелищем — или небрежно пройти мимо.
Между тем заплечный мастер от меня отступил, не прекращая вращать диск. Зад у меня полыхал, губы дрожали, и, задыхаясь, я не в силах был унять хриплые громкие стоны.
— А теперь опусти руки между ног и прикрой свои яйца! — проревел истязатель.
Уже без раздумий, в крайнем унижении, я скорчился, подчинившись приказу, по-прежнему держа подбородок на столбике — и толпа пуще прежнего зашлась хохотом, топоча и гикая. Внезапно я увидел летящий в меня стаей всевозможный мусор: обглоданные яблоки, хлебные корки, сырые яйца. Последние со смачным треском разбивались об мои ягодицы, плечи, спину. Причиняя острую боль, отбросы попадали то в щеку, то в лодыжку. От ужаса перед этим непрекращающимся градом мусора я невольно выпучил глаза. Даже мне в пенис кто-то умудрился попасть, вызвав еще большее ликование толпы.
Потом на дощатый настил посыпался дождь монет.
— Кидайте больше! — громогласно крикнул заплечный мастер. — Сами знаете, это того стоило! Больше, больше! Хорошо оплатите порку — и глядишь, хозяин с большой охотой приведет этого красавчика опять.
Вокруг меня азартно зашустрили несколько юнцов, собирая монеты. Все, найденное на помосте, сложили в мешочек и завязали горловину бечевкой. Потом, подняв мне за волосы голову, сунули мешочек в мой разинутый, тяжело дышащий рот, и от неожиданности и удивления я невольно замычал.
Вокруг тут же захлопали в ладоши и заорали:
— Славный мальчишка!
— Ну что, понравилось, как отмутузили? — дразнились некоторые. — Завтра вечерком не желаешь повторить?
Меня рывком подняли, стащили вниз по деревянным ступеням и вывели из ярко освещенного фонарями круга, прочь от помоста с «вертушкой». Толкнув на четвереньки, смотрители потянули меня дальше, пока я чуть ли не ткнулся в ноги своему хозяину и, подняв голову, увидел его вялую размякшую фигуру, тяжело опиравшуюся на деревянную стойку мелкой винной лавки. Господин уставился на меня без единого слова, даже без тени улыбки. Потом, вынув у меня изо рта мешочек, взвесил его в руке, отложил в сторону и снова воззрился на меня.
Свесив голову, я потянулся к его туфлям, и тут руки из-под меня выскользнули, и я бессильно уткнулся носом в дорожную пыль — к счастью, хозяин ничего не приказал мне делать. Шум гудящей площади слился для меня в единый монотонный звук.
Но вот я почувствовал поднимающие меня руки хозяина — мягкие холеные руки благородного дворянина. И поблизости увидел небольшую моечную лавку и в ожидании стоящего перед ней мужчину с бадьей и щеткой. Меня подтолкнули вперед и передали в руки мойщику, который, с готовностью отставив стакан с вином, благодарно принял у Николаса монету. Ни слова не проронив, мужчина протянул ко мне руку и заставил встать на корточки над испускающей пар бадьей.
Когда-то, в минувшие шесть месяцев, публичное омовение на глазах у безразличной толпы показалось бы мне неописуемо ужасным и позорным действом. Теперь же это доставляло мне невыразимое наслаждение и восторг. Когда горячая вода щедро потекла по моей воспаленной от побоев коже, смывая приставшие ошметки сырых яиц и налипшую к ним грязь, когда мне старательно промыли все хозяйство и даже обмазали маслом (чересчур, впрочем, быстро, чтобы унять мучительное вожделение), я чуть не свихнулся от удовольствия. Кроме того, мне тщательно умастили анальный ход, причем я почти не ощутил пробирающихся туда пальцев — мне все казалось, будто во мне сидит тот самый, распирающий меня, фаллос. Вымытые волосы мне насухо вытерли и расчесали гребнем, лобковую растительность также привели в порядок, даже расправили волоски между пульсирующими болью, покрасневшими ягодицами. Все это проделали со мной в считаные минуты, и очень скоро я вновь предстал на четвереньках перед господином, который велел мне двигаться перед ним по улице вдоль городской стены.

В СПАЛЬНЕ У НИКОЛАСА

Когда мы вышли на дорогу, хозяин приказал мне подняться и идти нормально. Нимало не колеблясь, я чмокнул обе его туфли и торопливо встал, готовый двигаться дальше. Я, как всегда, сцепил было кисти за шеей, однако неожиданно господин схватил меня, развернул к себе, опустил мне руки и поцеловал.
В первый момент я настолько был сбит с толку, что не сразу и отозвался, но быстро пришел в себя и ответил страстным, даже лихорадочным поцелуем. Я открыл рот, впуская его язык, и немного отстранился назад бедрами, чтобы мой встрепенувшийся товарищ его не коснулся. Тело как будто лишилось последних сил — словно вся оставшаяся во мне крепость стеклась к чреслам.
Николас чуть отодвинулся, оторвавшись от моего рта, и я услышал, как отражаются от каменных стен мои шумные прерывистые вздохи. Я осторожно поднял руки, обнял его — и он ни единым жестом мне не воспрепятствовал! Я ощутил под ладонями мягкий бархат его платья, гладкий шелк его волос. Это был неописуемый восторг!
Приятель мой дернулся сильнее, заметно вытянувшись, и вся накопившаяся за день боль запылала во мне с новой силой…
Но летописец отстранил меня, развернул и поднял мне руки за голову:
— Можешь идти не торопясь.
И когда его губы коснулись моей щеки, я почувствовал такое мучительное смешение чувств, такое томление плоти, что на глаза опять навернулись слезы.
По мостовой прокатили несколько экипажей с сияющими довольством ездоками и, описав широкий круг по площади, погромыхали мимо нас обратно. На влекущих их невольниках была блестящая серебристая сбруя, и у каждого свисал с члена, ритмично позвякивая, тяжелый серебряный колокольчик. В коляске восседала богатая горожанка в ярко-красной бархатной мантии с капюшоном и время от времени звучно нахлестывала своих «лошадок» серебристыми поводьями.
В голове у меня горделиво мелькнуло, что господин Николас тоже может разъезжать на таком экипаже, и я тут же усмехнулся про себя этой нелепой мысли.
Я все не мог отделаться от потрясения, произведенного на меня поцелуем хозяина, и в то же время был полностью изнеможен после публичного верчения. Так что, когда господин поравнялся со мной, чтобы идти рядом, мне даже подумалось, что это просто сон. Между тем спиной я ощутил нежный бархат его рукава, плеча коснулась мягкая ладонь. Меня это так обескуражило, что я с трудом заставил себя идти дальше.
От его легкого полуобъятия по телу побежали мурашки, в паху все напряглось и сладостно заныло — и я наслаждался этими неожиданными ощущениями. Я зажмурил глаза, и сияющие далеко впереди фонари и факелы превратились в размытые светящиеся пятна. Мы уже довольно далеко отошли от шумной многолюдной площади, и господин шествовал так близко от меня, что я боком ощущал ткань его платья, а его волосы касались моего плеча.
Когда мы прошли мимо чьей-то ярко освещенной фонарем двери, наши тени на миг упали перед нами на дорогу. Тени двух людей почти одного роста: обнаженного — и элегантно одетого, со свисающим ремнем в руке. Мгновение — и их поглотил мрак.
Наконец мы добрались до его дома, и, поворачивая железный ключ в массивной дубовой двери, Николас мягко сказал:
— Давай-ка опускайся на четвереньки.
Повиновавшись, я вошел в тускло освещенный коридор с тщательно натертым полом. Я двигался за господином, пока он не остановился возле двери, пропуская меня вперед, и я очутился в незнакомой, весьма необычной спальне.
В комнате были зажжены свечи и несколько ламп. В камине бойко приплясывал небольшой огонь, призванный, наверное, развеять сырой дух каменных стен. У дальней стены вздымалась громада широченной кровати резного дуба с деревянным балдахином и с трех сторон завешанной зеленым атласом. Разумеется, в этой комнате имелись и книги в дорогих кожаных переплетах, и старинные свитки. И стол с приборами для письма, и неизменные картины на стенах. Спальня летописца была явно просторнее, нежели давешняя библиотека, и, несмотря на скудное освещение, казалась намного уютнее.
Я не отваживался даже помыслить о том, что сейчас может тут произойти. Между тем мой господин неспешно снимал с себя одежды — я же стоял как зачарованный. Он стянул все, что на нем было, аккуратно сложил в изножье кровати и выжидающе повернулся ко мне. Его чресла оказались не менее возбуждены и налиты силой, чем мои. Член его был чуточку толще, но ничуть не длиннее, а волосы на лобке имели тот же совершенно белый цвет глубокой седины, что и на голове, которая, кстати, в свете масляных ламп сейчас казалась божественно-эфемерной.
Николас наполовину отвернул зеленое покрывало и приглашающим кивком поманил меня на ложе.
Я так оторопел, что некоторое время никак не реагировал, глядя лишь на открывшееся моим глазам, превосходнейшее постельное белье. Последние три ночи и два дня я провел в суровом замковом остроге, да и тут ожидал, что буду ночевать на голых досках в каком-нибудь жалком углу. Такое мне даже не мечталось!
На мускулистой груди и крепких руках Николаса поигрывали отсветы огня, его пенис как будто вырос еще больше. Подняв взгляд, я встретился с его темно-голубыми глазами и двинулся к постели. Все так же на карачках я забрался на нее, и хозяин тоже встал на кровати на колени. Я уперся спиной в подушки, и господин, обвив меня руками, снова поцеловал. И, отвечая на его крепкий, властный, глубокий поцелуй, я не мог сдержать слез, бегущих по щекам, и судорожных всхлипов от застрявшего в горле кома.
Николас стал мягко заваливать меня на спину, приподнимая левой рукой свое достоинство. Я с готовностью опустился на постель и стал целовать его мошонку. Пробежав по ней языком — в точности как меня недавно научили в конюшне, — я чуть подержал ее во рту, мягко прихватив между зубами, и добрался наконец до пениса, глубоко вобрав его и невольно подивившись его толщине. «А ведь он не толще, чем тот фаллос с хвостом, — подумалось мне. — Ну да, именно такого размера». И тут меня посетила головокружительная догадка: выходит, господин целый день готовил меня для себя! И когда я представил, что Николас сам проникнет в меня сзади, меня охватило поистине неудержимое возбуждение. С неистовой страстью я втягивал и ласкал языком его член, наслаждаясь им — и вместе с тем радуясь, что рядом со мной сам господин, а не один из таких же, как я, рабов; что это тот самый человек, который день напролет держал меня в подчинении, унижал и помыкал мною. И все настойчивее посасывая пенис, я тихо стонал и чувствовал, как внизу живота меня словно свело, ноги сами собой раздвинулись, бедра напряженно приподнялись.
И когда, оторвавшись от меня, Николас приподнял мое лицо, я чуть не разрыдался от избытка чувств. Господин указал мне на маленькую баночку, видневшуюся на узкой полке на обшитой дубовыми панелями стене. Я достал ее, открыл. Оказавшийся в баночке крем был чисто-белый и очень густой. Хозяин кивнул на свой член, и я тут же подцепил пальцами немного этой нежной жирной массы. Но, прежде чем нанести ее на нужное место, я поцеловал головку, ощутив языком ее солоноватый вкус, ткнулся языком в крохотнейшую щелку, жадно вбирая всю просочившуюся влагу.
Затем я хорошенько умастил все гениталии господина, смазав кремом даже мошонку и густые белесые кудряшки на лобке, которые тут же залоснились. Пока я все это проделывал, жезл его густо покраснел и запульсировал.
Господин протянул ко мне руки, и я неуверенно мазнул и их. Николас жестом велел добавить крема, и я поспешно черпнул для него еще.
— Повернись, — велел он, и я послушно это выполнил. В ожидании сердце заколотилось сильнее.
Анусом я ощутил прохладу крема, щедро нанесенного и старательно втертого. Руки Николаса обхватили меня, левая ладонь сгребла мою мошонку и, чуть потянув вперед, прижала к члену. Тут хозяин властно скользнул в меня, и я коротко, умоляюще вскрикнул. Мой анус не сопротивлялся, пронзенный его стержнем так же уверенно, как недавно кожаным фаллосом, и с каждым новым сильным толчком его пенис проникал все глубже и глубже. Стиснувшая мой член ладонь заставила его вытянуться сильнее, и тут же правая рука Николаса обхватила головку, смазывая кремом ее воспаленную желанием плоть. Затем хозяин стал ритмично двигать ладонь, сжимая пальцами член, в такт собственным ударам сзади.
Комната огласилась моими громкими стонами. Так долго сдерживаемая страсть хлынула бурным потоком, бедра заиграли в бешеном ритме, и когда его плоть во мне изверглась, мой член тоже разрядился неудержимым выплеском спермы.
Некоторое время я ничего вокруг не видел. В охватившем меня мраке я ощущал в себе лишь сокращения плоти, беспомощно удерживаясь на пронзившем меня стержне. И мало-помалу, уже на краю безвольной отстраненности, я почувствовал, что мой член снова наливается силой, подбадриваемый жирными от крема ладонями хозяина. Мой приятель, конечно, слишком долго томился и страдал, чтобы так запросто удовлетвориться! И все же новое восстановление сил оказалось для него поистине мучительным — я чуть было в голос не взмолился, чтобы его отпустили. Но вырывавшиеся из меня жалобные звуки скорее походили на стоны наслаждения. Рука Николаса усердно доводила меня до пика экстаза, член его толкался в меня сзади, и из моего раскрывшегося рта вырывались те же короткие хриплые возгласы, что и под ударами заплечных дел мастера на поворотном круге. Друг мой дергался так же, как и тогда, и мне даже примерещились окружавшие меня лица зевак — хоть я и осознавал, что нахожусь наедине с господином в его спальне, что я его невольник и что он не отпустит меня до тех пор, пока не доведет до нового извержения.
Моего же товарища никакие воспоминания не осаждали. Он просто двигался взад-вперед в скользкой хватке Николаса, и удары хозяина в мой тыл с каждым разом становились все глубже, чаще, все решительнее и жестче. И когда его чресла яростно забились в мои ягодицы, я почувствовал, что близок к вершине блаженства. Николас испустил громкий утробный стон, неудержимо изливаясь в меня. Мой член снова взорвался в тесном «лоне» его руки, и на сей раз его извержение было медленнее и гораздо опустошительнее. В изнеможении я отвалился назад, прижавшись к Николасу, скатившись головой на его плечо, чувствуя, как вздрагивает во мне, сокращаясь, его пенис.
Довольно долго мы лежали недвижимо. Потом Николас приподнял меня и толкнул к подушкам. Я бессильно опустился на постель, и хозяин ничком повалился рядом. Голова его была повернута в сторону, и я сонно уставился на его голое плечо и совершенно белые волосы. От усталости меня неудержимо клонило в сон, однако я постарался не поддаться дремоте.
Я все не мог отделаться от мысли, что вот я сейчас лежу в спальне своего господина, что он еще не отослал меня прочь и что все, случившееся со мной, уже не вычеркнешь из жизни. Это навсегда останется в моей памяти. От этой думы язык невольно дернулся, словно собираясь что-то произнести, и, словно очнувшись, я открыл глаза.
Похоже, прошло не меньше четверти часа. От свечей струилось неяркое, умиротворяющее, золотистое сияние. Потянувшись к Николасу, я поцеловал его в плечо. Он не стал противиться. Тогда я коснулся губами его поясницы, добрался до ягодиц. Гладкие и нежные, точно девственные, без малейших рубцов и пунцовых отметин — таковы были ягодицы городского господина, как у любого лорда или суверена в королевском замке.
Хозяин подо мной заерзал, однако ничего не сказал. Тогда я провел губами по нежной впадине между округлыми половинками, ткнулся кончиком языка в розовый плотный кружок ануса. Господин тут же оживился, задышал чаще, слегка раздвинул ноги — тогда я развел половинки чуть пошире и, лизнув тугое отверстие, ощутил его кисловато-горький вкус. Потом легонько прихватил зубами его мягкую плоть.
Мой прижатый к простыне приятель тем временем налился и отвердел. Осторожно я прополз чуть ниже по кровати и забрался на Николаса, уткнувшись возбужденным членом в его ногу, и, снова лизнув розовый кружок, упруго потыкал в него языком.
— Если хочешь, можешь взять, меня, — услышал я приглушенный голос господина.
На мгновение я испытал то же парализующее изумление, как и тогда, когда он поманил меня в свою постель. Я погладил и поцеловал его шелковистые ягодицы, затем быстро поднялся, прижавшись к его спине, припав губами к основанию шеи и скользнув под него руками. Нащупал крепкую отвердевшую плоть и, удерживая ее левой рукой, торопливо вошел в него сзади. Его анус оказался очень тугим, едва проходимым — и вместе с тем несказанно восхитительным.
Николас немного вздрогнул, но все же член мой был умащен на совесть и потому без особого труда в нем заскользил. Обеими ладонями я стиснул его пенис и так приподнял, что господин в мгновение ока очутился на коленях, уткнувшись лицом в подушку. И тогда я припустил на нем, резко толкаясь, словно в лихом галопе, ударяясь низом живота в его гладкие нежные ягодицы. Николас отчаянно стонал, его жезл под моими ладонями делался все крепче, и когда наконец господин взорвался криком, исторгнув сперму мне в ладони, я, замерев на пике наслаждения, тоже излился в него.
В изнеможении я откинулся на спину. Теперь-то мне вполне позволительно было уснуть. И хотя ягодицы буквально горели, а покрасневшие рубцы под коленями немилосердно саднило — все же наконец-то я был полностью удовлетворен. Я вяло скользнул взглядом по зеленому атласному пологу над кроватью… и провалился в беспамятство. Краешком сознания я еще уловил, как Николас задул свечи, накинул поверх нас обоих покрывало, как обхватил меня рукой — больше я ничего уже не различал, погружаясь все глубже в пучину сна и ощущая только сладкую истому во всем теле.

БОЛЬШЕЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ ДУШИ

Было уже, судя по всему, совсем не раннее утро, когда меня растолкал один из слуг и вытащил из постели. Слишком молоденький, чтобы можно было счесть его за господина, парнишка с нескрываемым удовольствием покормил меня на кухне, поставив миску на пол. После завтрака он погнал меня на улицу за дом, где уже переминались бок о бок два взнузданных «конька». Где-то в пяти футах за ними их поводья соединялись в единую упряжь, удерживаемую еще одним мальчишкой, который, едва меня вывели, бросился помогать со снаряжением. И хотя мой товарищ уже должным образом проснулся, сам я пребывал в каком-то необъяснимом оцепенении, так что парнишкам пришлось изрядно потормошить меня, надевая сбрую.
Никакого экипажа рядом не было — не считая тех колясок, что громыхали поодаль по мостовой, влекомые скачущими на рысях, усердно нахлестываемыми «лошадками». Подковы их издавали какой-то легкий и звонкий — я бы сказал, серебряный — звук, совсем не похожий на топот настоящих конских копыт. И от этих наблюдений мое сердце испуганно заколотилось.
Меня поставили в упряжку позади той парочки, споро обхватили кожаными ремешками чресла, крепко прижав мошонку к члену. Я весь изъерзался, когда уверенные руки мальчишек привычно затягивали на мне сбрую, завязывали руки за спиной, надевали на бедра широкий кожаный ремень и приторачивали к нему мой член. Затем вдвинули на место кожаный фаллос, так же привязав его к идущему вдоль спины поводу и к тому, что тянулся снизу, между ног, — причем на сей раз гораздо плотнее, нежели крепили накануне. Правда, теперь отсутствовал конский хвост, к тому же не стали обувать мне ноги в сапожки с подковами — и, отметив все эти изменения, я проникся еще большим страхом.
От ощущения, что ягодицы сходятся на удерживающих фаллос ремешках, мне казалось, что я совсем наг и беззащитен — как-никак, но все же конский хвост немного прикрывал мне зад.
Однако настоящий приступ паники я испытал, когда мальчишки подступили со сбруей к моей голове и плечам. Тонкие, из хорошо выделанной кожи ремешки поблескивали новеньким глянцем. Один шел через затылок на макушку, расходился надвое к ушам и там в очередной раз разветвлялся, огибая уши, чтоб их не закрыть, после чего соединялся у шеи с массивным, но достаточно свободным ошейником. Еще один тоненький ремешок шел от макушки по носу и соединялся с третьим, обхватывающим голову прямо через рот и удерживающим толстый короткий фаллос, который, не успел я и пикнуть, затолкали мне в рот. Хоть он и не вошел глубоко, было ощущение, будто он заполнил мне всю глотку. Непроизвольно я легонько покусал его, прошелся языком. Дышать мне этот фаллос не мешал, но из-за его непомерной толщины рот у меня так же болезненно расширило, как в прошлый раз — анальный проход. И от этого состояния инородного вторжения и распертости с обоих, так сказать, концов меня охватило такое безнадежное отчаяние, что я даже жалобно заскулил.
Наконец все ремешки были хорошенько прилажены и стянуты, ошейник застегнут сзади, и поводья от стоящих впереди «коньков» перекинуты мне через плечи к креплению на моем заду. Другая связка поводьев шла от их крепко обтянутых сбруей боков к пряжке на широком ремне, обхватывающем мне живот.
Вся упряжь в целом оказалась чрезвычайно хитроумным приспособлением. Предполагалось, что меня будут тянуть за собой впереди идущие, и даже если я потеряю равновесие, то все равно не упаду. Против моего веса их предполагалось двое, к тому же, учитывая мускулистость их бедер и икр, скакунами они были весьма поднаторелыми.
В ожидании команды они мотали и потряхивали головами, словно им нравилось ощущать на себе мягкие кожаные ремешки. У меня же опять подкатили слезы: почему меня не запрягли так же, как их? Что предполагают делать со мной нынче? И эта парочка «коньков» с лоснящимися длинными хвостами и гордо задранными головами вдруг показалась мне холеными, привилегированными любимчиками — себя же я почувствовал несчастным изгоем. Мои голые босые ноги будут жалко топотать по дороге вслед за их цокающими металлическими подковами. Я нервно закрутился, пытаясь вырваться, однако ремни на мне были стянуты надежно, и мальчишки, умащавшие мне тем временем ягодицы, даже не обратили внимания на мою дерготню.
Тут я от неожиданности вздрогнул, услышав голос господина, спросившего пареньков, готов ли я к дороге, и увидел краем глаза его фигуру с неизменным, свисающим с пояса ремнем. Мальчишки ответили положительно — один при этом от души шлепнул меня ладонью, а другой понадежнее задвинул фаллос в мой широко разинутый рот. Судорожно всхлипнув от их стараний, я обнаружил, что хозяин уже стоит возле меня.
Сегодня на нем был красивейший сливового цвета бархатный дуплет, под ним — блуза с воздушными, затейливо украшенными рукавами, и всем своим видом летописец был ничуть не менее изыскан, нежели любая королевская особа. И воспоминание о нашем ночном страстном соитии захлестнуло меня жаркой волной, заставив подавить крик возмущения. Я лишь что-то в отчаянии промычал не своим голосом. Я пытался сдерживать себя, но меня так долго всячески обуздывали, что казалось, сам я уже перестал владеть собой. И когда потянули за вожжи и все ремешки на мне мгновенно напряглись, я понял, что абсолютно беспомощен. Я даже не мог бы опуститься на корточки, будь на то желание — два других «конька» удержали бы меня без малейших усилий.
Господин придвинулся ко мне ближе и, небрежно ухватив за голову, повернул к себе и поцеловал по очереди в оба века. Нежность его губ, свежий запах кожи и волос тут же вернули мне ощущение вчерашней близости. И все-таки он был моим господином. Николас всегда оставался для меня господином — даже в ту минуту, когда я всласть отжаривал его, исторгая из его груди хриплые утробные вопли. От этих мыслей мой стянутый ремешками друг болезненно скорчился, и я разразился новыми стонами.
В руке у Николаса я увидел длинный, сужающийся к концу стек в два фута длиной, к которому крепилась той же длины жесткая, стоящая торчком полоса кожи, упруго сгибавшаяся лишь в момент удара. Летописец как раз и испытывал сейчас на заднице одного из «скакунов» эту свою новую снасть.
— Как всегда, утренняя пробежка по городку, — услышал я его отчетливый голос.
«Лошадки» тут же тронулись неспешной рысью, и я волей-неволей потрусил вслед за ними. Хозяин же двинулся рядом со мной — в точности как минувшей ночью, когда мы с ним вдвоем шли по той же самой дороге. Вот только теперь я был пленником этой чудовищной упряжи, крепко держащей меня двумя жуткими фаллосами. И, в страхе получить от господина его болезненные весомые поучения, я старался поднимать колени так, как он того и требовал.
Темп наш был не слишком быстрым, но я все равно то и дело получал подгоняющие удары необычным стеком-хлыстом. Раз за разом он проходился по моим ягодицам, звучно шлепая сверху и на обратном пути оглаживая еще ноющие следы вчерашних наказаний. Николас шел в молчании, не издавая никаких команд, однако парочка впереди будто и так знала нужную дорогу, уверенно повернула на широкую улицу, ведущую к центру города. Так что мне представилась возможность увидеть обычную, будничную жизнь этого селения — и я, признаюсь, был немало удивлен.
Белые фартуки, деревянные башмаки, штаны из сыромятной кожи, закатанные рукава рубах, громкие, весело переговаривающиеся голоса. И повсюду — трудящиеся невольники. Я видел принцесс, отскребающих щетками пороги и балкончики, старательно намывающих витрины лавок. Видел принцев с тяжелыми корзинами на спинах — то и дело подскакивая от ударов плетки, они торопились перед идущими следом госпожами. В одних воротах я заметил массу сгрудившихся вокруг большой стиральной бадьи голых, покрасневших от «воспитания» задов.
За изгибом улицы показалась впереди лавка упряжных товаров, перед которой еще почище меня стянутая уздечками и поводьями болталась в воздухе принцесса, привязанная к вывеске над входом. Мы миновали кабак, в котором возле специального постамента стояли рядком несколько невольников в ожидании, когда их одного за другим затащат на эту маленькую сцену, чтобы потешить поркой равнодушных клиентов. Рядом с заведением оказался магазин, продававший фаллосы всех размеров, и перед ним стояли лицом к стене, согнувшись в полуприседе, трое принцев, выставив на всеобщее обозрение хорошенько вставленные им в зад торговые образцы.
«А ведь я мог бы оказаться одним из этих бедолаг, — невольно подумалось мне. — Стоял бы тут, раскорячившись, перед прохожими».
Хотя так ли уж это хуже, чем бежать рысцой по мостовой, сбиваясь с дыхания, обмотанному сбруей и влекомому вперед за голову и бока, да еще и подбадриваемому сзади смачными шлепками широкого кожаного хлыста?
Я не видел сейчас своего хозяина, но с каждым ударом представлял его таким, каким запомнил этой ночью, и то, с какой легкостью он мучил меня сегодня, признаться, удивляло. Конечно, я даже не мечтал, что из-за наших объятий меня перестанут постоянно лупить, — но чтобы так, от души наяривать…
Меня вдруг поразила догадка, что этим он хочет добиться от своего раба более глубокого подчинения — а именно полнейшей моей покорности как партнера.
Между тем по мере приближения к площади передние «лошадки» стали с чувством превосходства пробиваться, мотая головами, сквозь наводнившую улицу толпу горожан с корзинками и семенящих на привязи рабов. Куда ни кинешь взгляд, везде можно было увидеть прекрасно убранных, разряженных «скакунов», за которыми жалко трусил обычный раб. Так что если я предвкушал насмешливое внимание прохожих, то меня ждало разочарование. Местные жители выглядели так, будто получали особо пикантное удовольствие от созерцания обнаженных, бичуемых, или просто выставленных напоказ, или одетых в сбрую рабов.
И пока, труся по городку, мы сворачивали то за один угол, то за другой, пробираясь по узким улочкам, я почувствовал еще большую раздавленность, чем даже на «вертушке». Каждый мой день здесь будет протекать своим ужасным руслом, неся все новые скверные сюрпризы и добавляя мне унижения. И хотя от этих мыслей мне хотелось разрыдаться, мой приятель тем не менее налился и окреп в своих уздечках, и вскоре я зашагал тверже, стараясь по мере сил уворачиваться от ударов хлыста, а окружающая меня действительность обрела вдруг какое-то странное великолепие.
Я испытал явственное побуждение припасть к ногам господина и поведать ему, что я осознаю свой жребий и с каждым новым витком наказаний все больше постигаю его и что я всей душой благодарен ему за то, что он нашел-таки способы меня полностью укротить. Разве не говорил он, кстати, вчера что-то вроде «объезжать нового раба»? Еще сказал, что крупный фаллос как раз для этого сгодится. И вот сейчас здоровенный кожаный стержень снова растягивал мне анус, а другой распирал рот, отчего все мои выкрики становились хриплыми и невнятными.
Возможно, по этим звукам он и догадался, что со мной происходит, но виду не подал. Если бы он снизошел ко мне, успокоив одним прикосновением губ… И, вздрогнув, я осознал, что при всех суровостях, царивших в королевском замке, там я никогда не ощущал в себе подобной мягкотелости и раболепия.
Тем временем мы добрались до большой людной площади. Кругом виднелись трактиры с широкими вывесками и мощеными подъездными дорожками. Затейливо украшенные, с высокими, витиеватыми, как в богатых особняках, окнами, гостиницы здесь явно не бедствовали. И вдруг, когда я, подгоняемый хлыстом, огибал по широкой дуге колодец, а народ с готовностью расступался перед бегущими передо мной «лошадками», я с ужасом увидел капитана королевской стражи, вальяжно прислонившегося к дверному косяку.
Я потрясенно обмер. Это, без всяких сомнений, был тот самый капитан!
Я помнил его светлые волосы, небрежно бритую щетину, задумчивые зеленые глаза. Такого разве забудешь! Именно он увозил меня из родных земель, именно он схватил меня, когда я пытался вырваться и сбежать из их солдатского лагеря, и возвернул обратно, привязав за кисти и щиколотки к крепкому шесту и положив его на крупы двух коней. Я до сих пор помнил его могучий, неумолимо пронзавший меня член. Помнил его едва заметную улыбку, когда он приказал ежевечерне, до самого прибытия в замок, прогонять меня плетями через весь лагерь. И еще помнил то странное, непостижимое мгновение, когда, прежде чем расстаться, мы посмотрели друг на друга, и он с непривычной сердечностью в голосе произнес: «Ну, до свиданья, Тристан!» В ответ я молча, не сводя с него глаз, по собственному побуждению опустился поцеловать ему сапог.
Разумеется, мой приятель тоже его узнал.
Когда меня вели мимо капитана, я вдруг страшно испугался, что он меня заметит. Казалось, я не вынесу такого стыда. Царившие в королевском замке порядки и правила в этот момент виделись мне непреложными и справедливыми — и, нарушив их, я был связан, выпорот и препровожден в этот жуткий городок. И вот теперь капитан узнает, что выслан я сюда за еще более тяжким наказанием, нежели когда-либо устраивал мне он сам.
Между тем мой давнишний мучитель что-то с интересом рассматривал через открытую дверь под вывеской «Лев», и, глянув туда одним глазком, я увидел целое представление: симпатичная горожанка в красивой красной юбке и белой кружевной блузе с большим усердием охаживала колотушкой свою невольницу, опрокинутую на деревянную трактирную стойку.
И вдруг в выглядывавшем из-под волос, заплаканном лице я узнал Красавицу! Бедняжка ерзала и извивалась под ударами длинной деревянной лопатки. И я обратил внимание, что она не связана — как я накануне при публичном наказании на «вертушке».
Мы миновали дверь трактира. В этот момент капитан взглянул на нас — и, словно в кошмарном сне, я услышал, как Николас велел упряжке остановиться. Я замер, товарищ мой тоже напрягся в своих тенетах… Встреча была неотвратима. Капитан с летописцем поприветствовали друг друга, обменялись любезностями. Воин восхитился «коньками» своего знакомца, небрежно подергал правого за приделанный к нему, длинный блестящий черный хвост — и приподнял, и даже погладил, — затем щипнул невольника за покрасневшее бедро, отчего тот резко мотнул головой, тряхнув всей упряжью.
— Ух ты, какие у нас тут резвые жеребчики! — рассмеялся капитан и, разведя руки, придвинулся к рабу, явно раззадоренный его реакцией.
Подхватив бедолагу за подбородок и торчащий из попы фаллос, капитан несколько раз с силой поддернул «конька» вверх, пока тот не начал бешено дрыгаться и брыкаться. Поставив, наконец, невольника обратно, воин легонько похлопал его по седалищу, и «скакун» тут же успокоился.
— Знаешь, Николас, — заговорил капитан низким рокочущим голосом, от одного звука которого меня парализовало страхом, — я ведь сколько раз советовал Ее величеству, чтобы вместо обычных коней для коротких прогулок брала таких вот «лошадок». Мы бы очень быстро приспособили для них какую-нибудь конюшню, и, думаю, ей бы это доставило немало удовольствия. А ей кажется, будто это занятие для простолюдинов. Ей такое, дескать, не пристало!
— Да, у Ее величества особые вкусы, капитан, — молвил летописец. — А скажи-ка мне, ты когда-нибудь видел вот этого раба? — И, к моему ужасу, взявшись под уздцы, потянул меня к себе.
Не поднимая глаз, я ощущал на себе взгляд капитана. Представляю, какой у меня был вид — с уродливо распяленным ртом и вдавившимися в кожу ремешками.
Он приблизил ко мне лицо, оказавшись не более чем в трех дюймах.
— Тристан! — удивленно пророкотал он, и тут же его могучая ладонь придавила мне пенис. Он крепко ухватил его, сщипив плоть над головкой, затем выпустил ее наружу, оставив на конце ощущение вздутия. Потом потеребил мне яйца, пощипал ногтями натянутую тугой сбруей кожу мошонки.
От всех этих манипуляций лицо у меня сделалось пунцовым. Я не мог встретиться с ним взглядом. Зубы непроизвольно вонзались в запихнутый в рот толстый фаллос, точно я хотел его пожрать. Челюсти отчаянно задвигались, язык судорожно заскользил по его гладкой коже.
Капитан похлопал меня по груди, потом по плечам. И сразу в голове полыхнула картинка, как меня, привязанного к большому деревянному перекрестью в виде «X» (какие там стояли широким кругом) насмешливо разглядывают слоняющиеся без дела солдаты, всячески раздразнивая и упражняя моего бедного приятеля, — а я час за часом, до самого вечера, терплю их выходки в ожидании того момента, когда меня погонят плетями по лагерю. Вспомнилась загадочная полуулыбка капитана, что прошагал тогда мимо в своем золотом плаще, наброшенном через одно плечо.
— Да, именно так его и зовут, — кивнул мой господин, и в сравнении с рычащим звериным басом капитана его голос звучал молодо и аристократично, — Тристан.
И то, как он это выговорил, кольнуло меня еще больнее.
— Еще бы я его не знал! — Тут здоровенная туша капитана чуть сдвинулась, пропуская мимо стайку молоденьких женщин, весело хохочущих и переговаривающихся между собой. — Я ж всего полгода назад доставил его в замок. Этот был один из самых диких. Когда приказали его раздеть, то вырвался и дал деру в лес. Еле отловили! Но я все же сумел его как надо приручить, пока доставил к ногам королевы. Он стал, так сказать, любимчиком двух моих солдат, чьей обязанностью было каждый день проводить его плетями через весь лагерь. А ведь они скучают по нему так, как не скучали еще ни по одному пленнику!
Я тихо поежился, не в силах произнести ни звука, тем более что пришедшаяся впору затычка все равно не дала бы мне что-либо сказать.
— Взрывной и горячий, как никто! — продолжал рокотать его голос. — Вот только приручила его ко мне вовсе не суровая порка, а кое-какой ежедневный ритуал.
«Да уж, это верно», — горько подумал я, весь зардевшись.
Страшное, неотвратимое чувство унижения от собственной наготы вновь нахлынуло на меня. Я как сейчас видел взрытую ногами землю перед палатками, чувствовал хлесткие удары плетей и слышал шаги и голоса идущих рядом: «Еще одна палатка, Тристан». Вспомнилось также их ежевечернее приветствие: «Давай-ка, Тристан, пора нам прогуляться по лагерю!» И то, как они переговаривались на ходу: «Вот так, отлично… Глянь-ка, Гарри, как быстро учится этот молодой человек». — «Что я тебе говорил, Джефри! Три дня — и его можно будет водить несвязанным». И то, как после они кормили меня с рук, и любовно утирали мне испачканный рот, и щедро напаивали вином, а потом, когда совсем темнело, уводили в окрестный лес. Припомнились и их страждущие причиндалы, и споры, кому быть первым и куда лучше — в рот или сзади. И то, как иной раз меня пользовали сразу оба. Причем капитан обычно держался невдалеке и неизменно ухмылялся…
Так, значит, та парочка ко мне успела прикипеть — это мне вовсе не примерещилось. Я же, напротив, никогда не испытывал к ним никаких теплых чувств.
И тут медленно и неопровержимо на меня стало снисходить озарение…
— Но из всех принцев он был, пожалуй, лучшим. Наиболее благовоспитанным юношей, — продолжал между тем капитан своим низким голосом, доносившимся, казалось, прямо из груди, минуя рот. Внезапно мне страшно захотелось повернуть голову и убедиться, так же ли он сейчас красив, как прежде, ведь до этого я увидел его лишь мельком. — И с благословения королевы его отдали лорду Стефану — в собственное пользование. Так что я крайне удивлен, что вижу его здесь. — Тут в его голос закрались нотки гнева: — Я ведь говорил Ее величеству, что лично его усмирил.
Капитан за подбородок приподнял мне лицо, повертел так и этак. Все это время я старался при нем вести себя тихо, подавляя в себе любые звуки, — но тут я с нарастающей яростью понял, что не могу больше себя контролировать и в любой момент могу выплеснуть свои чувства. От напряжения я испустил негромкий стон.
— Что ты такое сделал, говори?! Ну-ка, посмотри мне в глаза. Ты что, огорчил Ее величество?
Я отрицательно помотал головой, но посмотреть в глаза ему так и не смог, весь туго обтянутый упряжью, от которой тело казалось болезненно распухшим.
— Или ты расстроил Стефана?
Я кивнул, встретился с ним взглядом, но тут же отвел глаза. Какая-то неизъяснимая и прочная связь существовала между мной и этим человеком. И ни малейшей ниточки — не считая глубокого отвращения — не было между мной и лордом Стефаном.
— Он ведь прежде был твоим любовником? — негромко спросил, пригнувшись к самому моему уху, капитан, хотя я и понимал, что летописцу слышно каждое наше слово. — А несколько лет назад перебрался жить в королевство.
Я снова кивнул.
— И такого унижения ты вынести уже не мог, — громогласно заключил здоровяк. — Ты, которого в нашем лагере научили как следует раздвигать жопу перед обычными солдатами?!
— Нет! — попытался я выкрикнуть сквозь затычку, яростно задергав головой.
Меня едва не разрывало от роящихся мыслей, и медленно, неотвратимо надвигающаяся догадка, зародившаяся каких-то несколько мгновений назад, вырисовывалась передо мной все четче и яснее. И от своей полнейшей беспомощности и досады я заплакал. Если б я мог хоть что-то ему объяснить!
И тут капитан, ухватившись за маленькую серебряную скобку на торчащем из моего рта фаллосе, с силой пихнул меня назад.
— Или, может, у твоего бывшего любовничка силенок не хватило, чтоб тебя подмять?!
Я закатил глаза, встретившись с ним взглядом, и, если можно вообще говорить об улыбке с подобной затычкой во рту — я улыбнулся капитану. И услышал собственный невольный вздох. Затем, несмотря на державшую мою голову руку, кивнул.
Лицо его было таким же ясным и красивым, каким я его запомнил. И он был, как и прежде, статен и могуч, возвышаясь передо мной в солнечных лучах.
Но вот капитан взял из рук моего господина его стек с кожаной полоской и, не отрывая от меня взгляда, принялся меня отхлестывать.
Да, теперь для меня все встало на свои места. Я сам возжелал этого полнейшего унизительного падения. Я не мог вынести любовь Стефана, его неуверенность и неспособность меня подчинить. И за эту его слабость и немощность в нашей, предопределенной королевой связи я глубоко презирал его.
Красавица, кстати, прониклась моими чаяниями. Она-то знала мою душу лучше, нежели я сам! Знала то, чего я жаждал и к чему стремился. Ибо это было так же сурово и бесчеловечно, как и мое пребывание в солдатском лагере, где вся моя гордость и достоинство, моя личность в целом были растоптаны, разбиты и раздавлены.
Я заслужил это наказание — именно здесь, на оживленной, залитой солнцем площади, при собравшихся вокруг меня городских девчонках и стоящей в дверях гостиницы женщине со сложенными на груди руками, под звучные шлепки упругого хлыста. Этой кары я жаждал всей душой и трепетал от страха. В момент крайнего смирения и покорности я широко расставил ноги, вскинул голову и задергал, закрутил бедрами, как будто всем телом узнавая и приветствуя наказующую руку.
Капитан с размаху, от души, несколько раз полоснул меня хлыстом, и быстро покрывшееся отметинами тело тут же засаднило. И, разумеется, господин мой понял, в чем секрет. И теперь мне не стоит ждать от него милости и снисхождения, поскольку, намотав на ус этот наш короткий разговор, хозяин теперь устроит мне по полной, как бы я там ни скулил и ни молил о пощаде.
Порка закончилась, однако я не переменил своей стенающей позы. Капитан вернул хлыст хозяину, погладил мне лицо и, будто повинуясь внезапному порыву, наклонился и поцеловал меня в оба века, как недавно летописец.
И во мне словно прорвало последнюю плотину. Это была такая невыразимая мука, что я не мог припасть к его сапогу, поцеловать ему руку, губы! Единственное, что мне было доступно — это лишь чуточку податься к нему своим измученным телом.
Между тем воин отстранился, подал руку летописцу. Они дружески обнялись. Рядом с крепко сложенным, массивным капитаном мой господин выглядел тонким и изысканным, точно серебряный нож с изящной чеканкой.
— Вот так всегда, — сказал Николасу капитан, глядя на него бесстрастными умными глазами. — Из сотни робких перепуганных рабов, отправленных на перевоспитание, всегда попадается хоть один такой, который с радостью принимает отпущенное ему наказание и радуется всем суровостям, не для того чтобы исправиться, а чтобы удовлетворить свои непомерные плотские аппетиты.
Капитан попал в самую точку, и я чуть не заплакал, потрясенный мыслью, как это поощрит дальнейшие старания всех моих мучителей.
«О, пощадите, — хотел взмолиться я, — мы ведь ничего не можем с собой поделать! Пожалуйста, смилостивьтесь над нами!»
— Вот и моя малышка, что в трактире «Лев», из той же масти. Красавицей зовут. Нагая, беззащитная — и ведь такая ненасытная штучка! Она очень рискует, распаляя во мне страсть.
«Значит, Красавица. Вот почему он так смотрел в дверях, как ее лупят в трактире. Он, получается, ее господин…» Я почувствовал одновременно укол ревности и прозорливое утешение.
Николас пронзил меня леденящим душу взглядом, от которого я судорожно всхлипнул, в паху словно скрутило, и по ногам, до самых икр, рассыпались мурашки.
Капитан снова близко подступил ко мне.
— Еще увидимся, мой юный друг, — пророкотал он, дыша мне в щеку и чуть касаясь губами моего лица. Казалось, он вот-вот тронет языком мои чудовищно распяленные губы. — Разумеется, с позволения твоего уважаемого господина.

Всю обратную дорогу я был безутешен. Вслед за упряжными «коньками» я уныло трусил сперва по площади, потом по нескончаемым улочкам, и от моих приглушенных рыданий оборачивались прохожие. Навстречу нам попадались сотни таких же бедолаг, как я.
А этих, интересно, так же, как и меня, вывели за ушко да на солнышко? Так же разоблачили перед самими собой и перед господином?
После капитанской порки, когда каждый его взмах заставлял меня подпрыгивать, тело отчаянно саднило, однако я все же старался как-то держаться, обреченно следуя рысцой за тащившими меня «лошадками».
Мы протрусили по узкой улице, где выставлялись для найма невольники: подвешенные за руки и за ноги к стене, с лоснящимися, умащенными лобками и с табличкой над головой, где указывалась их цена. Там же, в небольшой мастерской я увидел обнаженную швею, сосредоточенно подбивавшую подол. На тесной открытой площадке несколько нагих принцев ходили по кругу, вертя жернова. В другом месте несколько голых принцев и принцесс, одинаково коленопреклоненных, держали подносы со свежей выпечкой — без сомнения, из собственной пекарни их господина или госпожи, — а один невольник держал в зубах корзиночку, чтобы покупатели опускали в нее монеты.
Обычная, будничная жизнь городка протекала своим чередом, не замечая моих страданий, не слыша моих горестных слез.
Мы миновали прикованного к стене принца, который дергался и извивался от того, что три местные девчонки, веселясь, дразняще поигрывали с его плотью.
И хотя нигде вокруг я не встречал той театральной, наигранной жестокости, что развернулась давешним вечером на Позорищной площади, эта обыденная жизнь города была завораживающе ужасной.
Вот в дверях другого дома пышная полногрудая матрона, перекинув через колено голого принца, увесисто и звучно лупила его своей широкой пухлой ладонью, при этом сердито его отчитывая. Вот принцесса, полуприсев, держала на голове обеими руками объемистый кувшин для воды, терпеливо ожидая, когда ее хозяин запихнет ей в порозовевшие лобковые губы немалых размеров фаллос с приделанным к нему длинным поводком, за который он сможет вести свою рабыню.
Потом мы оказались на куда менее оживленных улочках, где обретались горожане посолиднее и посостоятельнее. В домах красовались превосходные, блестящие новизной двери, и при каждой имелся медный молоточек. Там и сям на стенах прицепленные повыше к железным скобам, точно украшения, висели невольники.
В тишине этого квартала, нарушаемой разве что цокотом подков передних «лошадок» — который здесь звучал гораздо громче, отражаясь от стен, — мои плач и стоны стали весьма различимы.
Я не знал, что припасено на мою долю в ближайшем будущем. Все в этом городке казалось таким внушительным и устоявшимся, население давно привыкло к вою и плачу невольников, и наше рабство казалось такой же неотъемлемой частью здешней жизни, как хлеб, вода или солнце.
И через все это я готовился перенестись на волне страсти и смирения!
Наконец наша пробежка по городу завершилась — мы снова очутились возле жилища летописца и моего теперь жилища. Мы проследовали мимо парадной двери, которая оказалась намного красивее и наряднее, чем у других горожан, мимо дорогих стеклянных окон в свинцовых переплетах. Затем свернули за угол и по боковому проулку вышли на тыльную дорогу вдоль городской стены.
В большой спешке с нас поснимали сбрую, повынимали фаллосы. «Коньков» отослали в конюшни. Я же буквально свалился к ногам господина, покрывая их поцелуями. Я целовал его мягкие сафьяновые туфли и у подъема, и их задники, и тонкие ремешки. Мои судорожные истеричные всхлипы становились все громче и громче.
Но о чем молил я хозяина?
«Сделай меня своим жалким презренным рабом! Смилуйся надо мной! Мне страшно, очень страшно…» — хотел возопить я.
И в мгновение полнейшего умопомрачения я даже возжелал, чтобы меня немедленно отправили на Позорищную площадь, где из последних сил я устремился бы к ужасной «вертушке»…
Но господин лишь молча развернулся и пошел в дом, я же на карачках поспешил за ним, пытаясь на ходу чмокнуть губами его ноги, лизнуть туфлю. Так я преследовал его собачонкой по всему коридору, пока он не оставил меня в маленькой кухне и ушел.

Меня вымыли и накормили слуги-мальчишки. Других рабов в этом доме не наблюдалось — меня одного, похоже, держали здесь для издевательств.
Потом молча, без всяких объяснений меня препроводили в маленькую столовую, тут же поставили к стене, разведя руки-ноги в виде «X» и приковав цепями. И так же молча ушли.
Скромных размеров помещение, хорошо просматривавшееся с моего места, было чистеньким, аккуратным, старательно вылизанным. Именно такими я и представлял покои маленьких городских особняков — таких я никогда не видел во дворце, где я родился и вырос, или же в замке у королевы. Низкие потолочные балки были выкрашены и расписаны цветами. И я почувствовал — так же как в первый момент, едва ступив в этот дом, — свою чудовищную позорную наготу. Здесь, среди множества полок с начищенной до блеска оловянной посудой, среди дубовых стульев с высокими спинками и чисто прибранным очагом, я ощущал себя самым настоящим никчемным рабом.
Но, по крайней мере, я стоял ногами на этом вощеном полу и мог хотя бы отдохнуть, привалившись спиной к оштукатуренной стене. И мне с иронией подумалось, что, раз уж мой приятель имеет возможность немного покемарить, то и я вполне могу расслабиться.
Однако вскоре в столовой появились служанки со швабрами и щетками и за работой принялись оживленно обсуждать ужин: с белым или красным вином лучше жарить говядину и когда класть чеснок — сразу или под конец. Моего присутствия они как будто бы не замечали — вот только, суетясь возле меня, подметая у самых моих ног, мимоходом то и дело меня похлопывали. Я же лишь улыбался, вслушиваясь в их беззаботную болтовню. Потом на меня вновь накатила дремота, и я вдруг вздрогнул, открыв глаза, и обнаружил перед собой красивое лицо и изящную фигуру моей темноволосой госпожи.
Она тронула пальцами мой член, чуть нагнув его вниз, и он сию же минуту откликнулся. В руке у женщины оказались несколько маленьких черных кожаных грузиков с прищепками, похожих на те, что надевали мне на соски намедни. И когда дверь за говорливыми служанками закрылась, хозяйка принялась прицеплять мне грузики к расслабленной коже мошонки. Я поморщился от боли, не в силах стоять неподвижно. Грузики были достаточно тяжелыми, чтобы я болезненно ощущал каждую клеточку своей чувствительной плоти и даже малейшее смещение яичек. Госпожа старательно делала свое дело, прищипывая мне мошонку, как совсем недавно капитан — ногтями, и не обращала ни малейшего внимания, как я вздрагиваю от боли.
Затем она прицепила увесистый грузик к основанию пениса, и теперь всякий раз, когда мой орган напрягался, я ощущал яичками холод металла. И каждое прикосновение, каждое перемещение этих предметов было невыносимым напоминанием о моих интимных выпуклостях и их унизительном выставлении напоказ.
Между тем в комнате стало сумрачнее и теснее, и фигура госпожи как будто еще грознее выросла передо мной. Крепко стиснув зубы, я некоторое время сдерживал вырывающиеся мольбы и жалобные всхлипы. Но потом ко мне вернулось уже знакомое чувство покорности и смирения, и глухими стонами и вздохами я стал выпрашивать ее милости.
Глупец! Думал, меня оставят тут так просто, одного!
— Будешь носить это до тех пор, пока за тобой не пришлет господин, — молвила женщина. — И если этот грузик соскользнет с твоего члена, на то будет одно лишь объяснение: что твой товарищ ослаб и потерял замочек. И за это, Тристан, он будет наказан хлыстом.
Она помедлила в ожидании ответа, и я кивнул, не в силах встретиться с ней взглядом.
— Или тебя надо выпороть сейчас?
Я даже не знал, что ей ответить. Скажу «нет» — она рассмеется надо мной, сочтя это за дерзость. Скажу «да» — будет разгневана, и тогда за поркой точно не залежится.
Но госпожа уже достала из кармана темно-синего фартука тонкий белый ремешок. Я несколько раз всхлипнул, задержав дыхание.
Женщина так и этак отстегала мне пенис, по всему паху рассылая волны боли и заставляя подниматься бедра. Холодные грузики оттягивали мне гениталии, словно чьи-то безжалостные пальцы больно теребили кожу и дергали за член, который, кстати сказать, изрядно вытянувшись и окрепнув, сделался пурпурно-красным.
— Это тебе небольшой урок, — сказала наконец госпожа. — Когда тебя будут показывать в этом доме, ты должен неизменно держаться на высоте.
Я снова кивнул и, опустив голову, почувствовал в уголках глаз бусинки слез. Женщина достала гребень и принялась ласково причесывать меня, заботливо расправляя завитушки над ушами и убирая их со лба.
— Должна тебе сказать, — тихо, почти шепотом, произнесла она, — ты, несомненно, самый прекрасный принц во всем городке. Так что предупреждаю, молодой человек: ты очень рискуешь быть выкупленным. И даже не представляю, что ты должен делать, чтобы это предотвратить. Будешь плохо себя вести — тогда точно отдадут в общественные работы. Будешь с притягательной послушностью вертеть своей прелестной попкой — еще больше добавишь себе соблазнительности. Прямо и не знаю… Впрочем, Николас достаточно богат, чтобы выкупить тебя на три года, если он того пожелает. Признаться, я б желала посмотреть, как ты нагуляешь крепкие мускулы на икрах за три года катания меня в экипаже или бегая с Николасом по городку.
Я поднял голову, заглянув в ее серо-голубые глаза. Она поняла, как сильно озадачила меня своими словами. Разве могу я что-то сделать, чтоб остаться здесь?
— А ведь у него может появиться хороший довод, чтобы оставить тебя при себе, — улыбнулась она. — Что тебе требуется качественное исправление и здешняя дисциплина. Или что наконец-то Николас нашел именно такого раба, о каком всегда мечтал. Он, конечно, не лорд — но он ведь королевский летописец.
В груди внезапно зажгло жаром, пульсирующим в унисон с тлеющим огнем в паху. Но Стефан никогда не… Или, может быть, Николас у королевы куда в большем фаворе, нежели Стефан?.. «Наконец-то нашел именно такого раба, о каком всегда мечтал…»
Между тем хозяйка оставила меня в маленькой комнатке, наедине со своими бурлящими и перекатывающимися горным потоком мыслями. Женщина быстро удалилась в сумрачный узкий коридор к теряющейся в полутьме лестнице — лишь на мгновение в проеме мелькнула ярким сполохом ее бордовая пышная юбка.

ВОСПИТАТЕЛЬНЫЕ МЕРЫ ГОСПОЖИ ЛОКЛИ

Красавица уже почти закончила утреннюю уборку в спальне капитана, когда вдруг с ужасом вспомнила, что намедни надерзила госпоже Локли. А вспомнила она об этом, услышав от лестницы приглушенный шум шагов, неуклонно приближающийся к комнате капитана. Девушку охватил жуткий страх: как же ее угораздило так нагрубить хозяйке? Все ее недавние соображения насчет того, чтобы всем назло остаться неисправимой негодницей и бунтаркой, словно разом испарились.
Дверь открылась, и в спальню вплыла нарядная госпожа Локли в свежей льняной сорочке с красивыми голубыми ленточками и таким глубоким вырезом, демонстрирующим пышные аппетитные выпуклости, что наружу едва не высовывались соски. Обычно утонченно-невозмутимое лицо хозяйки нынче искажала презлющая улыбка, и женщина фурией надвигалась прямо на Красавицу.
Принцесса испуганно выронила веник и забилась в угол.
Испустив злорадный смешок, госпожа в один миг намотала на левую руку длинные волосы Красавицы, а правой с силой ткнула жесткий веник прямо девушке в промежность. Принцесса вскрикнула и попыталась стиснуть ноги вместе.
— Ну что, мелкая языкастая паршивка?!
От страха Красавица громко всхлипнула, не в силах высвободиться и поцеловать башмаки хозяйки и не осмеливаясь что-либо сказать в ответ. Все, что ей приходило сейчас в голову — так это слова Тристана, предупреждавшего, что для постоянного непослушания понадобится слишком много сил и отваги.
Хозяйка заставила девушку встать на карачки и, больно пихая веником ей между ног, вытолкала из спальни.
— Быстро вниз по лестнице! — произнесла она негромко, но с такой палящей свирепостью в голосе, что перепуганная принцесса, судорожно всхлипывая, поспешила к ступеням. Чтобы сойти вниз, ей требовалось подняться на ноги, однако жесткий веник зловредно подталкивал ее вперед, не давая толком встать и вонзаясь колючими прутьями в нежные лонные губы, а следом неумолимо наступала госпожа Локли.
В трактире в этот ранний час оказалось тихо и пустынно.
— Остальных негодников я отослала на утреннюю порку в «Салон наказаний», так что теперь могу вплотную заняться тобой, — процедила сквозь зубы госпожа. — Сейчас проведем небольшой урок, как правильно пользоваться своим несчастным языком, когда ему дается слово. А ну, быстро на кухню!
Красавица спешно опустилась на четвереньки, отчаянно стараясь угодить хозяйке, чей сердитый голос вгонял ее в неописуемый панический страх: еще никто и никогда не накидывался на нее с таким испепеляющим жаром гнева. Дело усугублялось еще и тем, что от постоянных тычков в ее раздразненной промежности засвербило совсем уж неуместное томление.
Большое, тщательно прибранное помещение кухни было залито солнечным светом, который беспрепятственно проникал туда через настежь распахнутые двери, ведущие во дворик. Яркие лучи играли на начищенных медных котлах и сковородках, свисавших с крюков на стене, отражались на железных дверцах кирпичной печи. И посреди этого празднества солнца стоял на плиточном полу гигантский прямоугольный разделочный стол, размерами ничуть не меньше барной стойки в зале трактира, где Красавицу наказывали в первый раз.
Госпожа Локли подняла принцессу на ноги и, не переставая подталкивать ее в промежность колким веником — отчего девушка непроизвольно вставала на цыпочки, — подогнала к этой махине. Там, приподняв за ноги, заставила быстро вскарабкаться на деревянную столешницу, слегка запорошенную мукой.
Красавица ожидала, что сейчас ее отделают давешней деревянной лопаткой — причем гораздо сильнее обычного, учитывая клокочущий яростью голос хозяйки. Однако госпожа Локли уложила принцессу на разделочный стол, закинув ей руки над головой и быстро привязав к бортику, потом велела раздвинуть шире ноги, пока ей не пришлось это делать самой. Девушка постаралась выполнить приказ. От муки гладкая деревяшка под ней показалась приятно шелковистой. Но когда Красавице крепко притянули к краям стола лодыжки и она оказалась на нем распростертой, девушка ощутила новый приступ паники и, не в силах высвободиться, беспомощно задергалась на ровной и жесткой столешнице. Она испустила целый поток мольбы, призывая госпожу Локли сжалиться над ней. Но, едва увидела над собой злобно улыбающееся лицо хозяйки, слова замерли в ее горле, и девушка прикусила губу, с ужасом глядя в черные пронзительные глаза, в которых подрагивала ехидная насмешка.
— И что, понравились солдатам эти сиськи? — вопросила женщина и, протянув обе руки, больно зажала соски между большими и указательными пальцами. — Отвечай!
— Да, госпожа! — взвыла Красавица, всем существом ощущая свою беззащитность перед этими цепкими пальцами. Между тем кожа вокруг сосков сморщилась, и сами они превратились в крепкие тугие узелки. Внезапная острая боль пронзила ее внизу живота, вызывая желание сдвинуть ноги, стиснуть лоно, но это, увы, было невозможно. — Прошу вас, госпожа, я никогда больше…
— Тшшш… — прикрыла ей рот ладонью хозяйка, и Красавица выгнулась дугой, зашедшись всхлипами.
Как это ужасно — быть связанной, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой! От одной этой мысли девушка не могла лежать спокойно. Расширив глаза, она уставилась на госпожу Локли и попыталась кивнуть под держащей лицо рукой.
— Рабу говорить не положено, — назидательно проговорила хозяйка, — пока господин или госпожа не изъявят желание услышать его голос. И тогда он должен отвечать ему или ей со всей надлежащей почтительностью.
Она убрала руку со рта Красавицы.
— Да, госпожа, — поспешно сказала девушка.
Сильные пальцы хозяйки снова стиснули ей соски.
— На чем я остановилась… Значит, солдатам понравились эти твои сиськи?
— Да, госпожа, — дрожащим голосом ответила принцесса.
— И эта ненасытная щель? — Потянувшись ниже, она защипнула пальцами губы лобка, так что наружу просочились капли влаги, и смоченная ею кожа легонько зазудела.
— Да, госпожа, — еле слышно произнесла Красавица.
Тогда, подняв повыше, хозяйка показала девушке тонкий белый ремешок, жалом свесившийся из ее руки. Она прихватила одну грудь принцессы левой рукой, стиснув так, что вздувшаяся плоть с соском осталась торчать сверху над ладонью, а у Красавицы в груди полыхнуло жаром. Девушка не могла заставить себя лежать спокойно. Вытекшая из вульвы вязкая влага щекотно заструилась в щелку между ягодицами, и распростертое тело девушки напряглось в отчаянном и тщетном порыве укрыться.
Безжалостные пальцы оттянули сосок, немного подергали, после чего белый язычок ремня звучно, с силой ударил несколько раз по груди.
— О-о!.. — громко выдохнула Красавица, не в силах увернуться.
Увесистые шлепки, которыми наградил ее капитан своей могучей ладонью, были ничто по сравнению с этим. Желание вырваться из пут и прикрыть руками грудь было неодолимым и… неосуществимым. В то же время соски, как никогда прежде, налились возбуждением, и тело девушки страждуще заерзало на гладкой столешнице. А ремешок все сильнее и жестче охаживал напрягшийся сосок и выпучившуюся из сжатой ладони белую плоть.
Красавица уже почти впала в неистовство, когда госпожа переключилась на другой сосок, так же точно стиснув его и отделав ремешком. Выкрики принцессы становились все громче, тело все яростнее напрягалось и дергалось. Под ливнем ударов сосок словно окаменел.
Из последних сил Красавица сжала губы, сдерживая рвущиеся стоны. Ей хотелось закричать во все легкие: «Хватит! Я больше не вынесу!» Сосредоточенные на кончике груди удары становились все чаще и чаще. И вот уже остальное тело как будто и не существовало — ощущалась лишь эта измученная грудь, горящая болью и желанием, что, точно пламя, все больше раздувалось каждым движением ремня.
Красавица так яростно мотала головой, что волосы беспорядочно упали на лицо, почти закрыв его. Однако госпожа Локли отвела в сторону пряди и, наклонившись над девушкой, заглянула ей в глаза. Но принцесса не осмелилась встретиться с ней взглядом.
— Надо же, такая буйная — и такая беззащитная! — покачала головой хозяйка.
Помяв девушке правую грудь, она снова сжала ее, выставив сосок наружу, и продолжила работать ремешком. Сквозь стиснутые зубы принцесса испустила высокий пронзительный вопль. Тогда госпожа небрежно погладила ей соски пальцами, словно успокаивая, потом слегка попереминала груди, и Красавицу вновь окатило жаркой томительной волной. Постанывая, она яростно задвигала бедрами в неудержимом приливе вожделения.
— Вот как следует наказывать мелкую негодницу, — молвила трактирщица.
— Да, госпожа, — немедленно выдохнула принцесса.
К счастью, безжалостные пальцы хозяйки убрались наконец от груди, и хриплые стоны девушки понемногу затихли. Красавице казалось, будто ее горящие болью, часто пульсирующие соски неимоверно разбухли и отяжелели.
Но когда девушка догадалась, что ждет ее теперь, то невольно заскулила. Она ощутила, как пальцы госпожи Локли проникли у нее между ног, властно раздвигая губы — и как ни напрягалась Красавица, как ни пыталась стиснуть вульву, все было напрасно. В отчаянии она забарабанила пятками по деревянной столешнице, чувствуя, как врезаются ремешки в подъем стопы. Она вновь потеряла над собой всякий контроль, заливаясь слезами и бешено пытаясь вырваться из пут. Однако белое жало ремешка уже набросилось на ее клитор, снова и снова стегая нежную плоть. Красавица снова издала дикий вопль, словно обожженная невероятно жгучей смесью наслаждения и боли. Клитор ее напрягся и набух, как, казалось, никогда прежде. Волны сладострастного жара с каждым ударом невыносимо разливались по ее телу. А трактирщица все размахивала рукой над ее распаленным лоном, и все мелькал и мелькал в воздухе узкий безжалостный ремень.
Красавица чувствовала, как вспухли губы вульвы, как неудержимо сочится из них густая влага. С каждым разом удары ремешка становились все более влажными, чавкающими. Голова ее металась по столу, крики вырывались все громче и протяжнее, бедра неистово бились, стремясь навстречу безжалостному мучителю, а лоно ощущалось лишь как одно сплошное зарево пожара.
Внезапно ремень в руках хозяйки замер. И это, казалось, было хуже всего. Жар еще полыхал, кожу слегка покалывало, и легкий зуд в воспаленной плоти как будто мог уняться лишь этим чудодейственным касанием ремешка. Дыхание девушки превратилось в частую череду сменяющих друг друга жалобных шумных вдохов и низких стонов.
Сквозь застилавшие глаза слезы она увидела склонившуюся над ней госпожу Локли.
— Ну что, ты по-прежнему дерзкая строптивая невольница? — вопросила та.
— Я ваша преданная рабыня, — задыхаясь, ответила Красавица. — Преданная и покорная рабыня, госпожа.
И она больно прикусила губу, моля небеса, чтобы ответ ее оказался верным.
Ее груди и лоно буквально кипели жаром, а бедра сами собой все еще бились о гладкую деревяшку стола. Сквозь пелену слез она увидела красивые черные глаза трактирщицы, ее черные волосы, убранные от лица прихотливо бегущей надо лбом косичкой, ее пышную грудь, прелестно вздымающуюся над просторным вырезом белоснежной рубашки с широкой кружевной оторочкой. В руках же у хозяйки было… Нечто большое и шевелящееся…
И тут Красавица разглядела огромную красивую белую кошку, что вперилась в нее миндалевидными голубыми глазами с чрезвычайным, свойственным всем кошачьим любопытством и молниеносным движением облизнула розовым язычком свой темный нос.
Волна дикого стыда захлестнула принцессу. Она заерзала на столешнице, чувствуя себя несчастнейшим, беспомощным существом, оказавшимся даже ниже, чем этот гордый высокомерный зверек, что взирал на нее с рук хозяйки холодными, как голубой топаз, глазами. Между тем трактирщица наклонилась, явно потянувшись что-то достать…
Поднялась она, удерживая на кончиках пальцев толстый ком желтоватых густых сливок, и тут же щедро обмазала ими трепещущие соски девушки, шлепнула остатки между ног, и они медленно потекли вниз, понемногу струясь вокруг и даже внутрь вагины.
— Немного маслица, моя лапочка, свежайшего маслица, — прощебетала трактирщица кошке. — Никакой парфюмерии — только свеженькие сливки…
Внезапно она опустила питомицу на все четыре лапы девушке на живот, и Красавица почувствовала нежной кожей мягкие подушечки кошачьих лап, со сводящей с ума торопливостью устремившихся к ее груди. Принцесса задергалась, заерзала, напрягшись в крепких кожаных путах, но маленький пушистый зверь, не замечая ее усилий, опустил голову и шершавым быстрым язычком принялся жадно слизывать сливки с ее соска. Доселе неизведанный первобытный страх шевельнулся где-то в самых глубинах ее существа, заставив связанную девушку дико забиться в тщетных попытках вырваться.
Но безразличное к ее потугам маленькое чудище с изящной белой мордой невозмутимо продолжало угощаться, и от прикосновений его языка сосок готов был взорваться, все тело возбудилось, стало выгибаться, и бедра, непроизвольно отрываясь от столешницы, тут же бухались обратно.
Вскоре кошку приподняли, переставили к другому соску, она снова заработала языком, старательно вычищая сливки, и принцесса что было сил напряглась в крепких узах, сотрясаемая судорожными вздохами. Мягкие задние лапы животного глубоко вдавливались ей в живот, и длинная шерстка на брюхе нежно обмахивала ее чувствительную кожу.
Красавица стиснула зубы, силясь удержать вырывающийся вопль «Нет!», плотно зажмурила глаза — а открыв, увидела мохнатую голову в форме округлого сердечка, мелко подергивающуюся в такт движениям шершавого языка, который неустанно теребил взад-вперед сосок, уничтожая остатки сливок. И это ощущение было настолько ужасным и пронзительным, что принцесса заголосила так громко, как никогда не кричала даже от тяжелых ударов лопатки.
Наконец кошку сняли с ее груди. Красавица заметалась, сжав зубы и едва сдерживая возмущенное «Нет!», которому никак не позволительно было сорваться с ее уст. И тут она почувствовала между ног шелковистые ушки зверька, его нежную шерстку и маленький острый язычок, что принялся быстро лизать напрягшийся клитор.
«О нет, пожалуйста, не надо!» — молила про себя принцесса. Все ее тело пронизывали острые струи наслаждения, смешанного с отвращением к этой маленькой пушистой хищнице и ее жуткой невообразимой трапезе. Бедра девушки замерли над столом, взметнувшись на несколько дюймов, а торчащий из шерсти нос и обжорливая пасть погружались в нее все глубже. Клитором она ощущала уже не язык зверя, а сводящее с ума прикосновение мохнатой головы… которого ей жаждалось все больше и больше… О это маленькое ненасытное чудовище!..
К своему вящему стыду и унижению, Красавица непроизвольно пыталась прижаться лобком теснее к косматой твари, к ее теплой шерстистой голове, чтобы вынудить ее еще и еще потереться о клитор. Но язык кошки проникал все глубже, слизывая угощение, затекшее в зев вагины, в щелку между ягодицами, и лоно девушки терзалось неудовлетворимой страстью, а острое наслаждение уже переросло в изощреннейшую пытку.
Принцесса стиснула зубы и замотала головой, когда шершавый язычок стал напоследок вылизывать лобковые волосы, забирая лишь то, что ему было нужно, и совершенно не замечая терзаний ее плоти.
И когда Красавица поняла, что больше это она вынести не в силах, что вот-вот сойдет с ума — кошку забрали. И теперь мохнатая тварь сидела на руках у госпожи Локли и взирала сверху вниз на принцессу, и трактирщица улыбалась над ней так же сладко и довольно, как ее питомица.
«Вот же ведьма!» — подумала Красавица, но, не отважившись произнести хоть слово, молча закрыла глаза, а ее возбужденное лоно дрожало от невероятной, небывало жгучей страсти.
Наклонившись, госпожа Локли спустила кошку на пол, и та горделиво ушла прочь, скрывшись из виду. Красавица ощутила, как высвободились из пут сначала ее запястья, потом лодыжки. Вся дрожа, она продолжала лежать на разделочном столе, всей своей волей борясь с желанием покрепче сдвинуть ноги, перевернуться на столешнице, одной рукой обхватив груди, а другой приласкав разгоряченную вульву, дав волю тайным наслаждениям… Но подобной милости для нее не допускалось.
— Вставай-ка на четвереньки, — велела ей госпожа Локли. — Теперь-то, думаю, ты вполне готова отведать моей шлепалки.
Красавица послушно сползла на пол и в замешательстве поспешила догонять маленькие башмачки хозяйки, которые уже отстукивали по плиткам на выходе из кухни. И каждое движение ее ног, когда девушка на четвереньках пересекала комнату, только усиливало в ней похотливый жар.
Наконец принцесса добралась до стойки в питейном зале трактира и по щелчку хозяйки быстро забралась на нее. В распахнутую дверь было видно, как прохаживаются по площади  люди. Кто-то беспечно болтал, встретившись друг с другом у колодца. В гостиницу заскочили две местные девушки и, весело поприветствовав госпожу Локли, пробежали мимо нее на кухню.
Красавица же в ожидании, когда пройдется по ягодицам увесистая хозяйская лопатка, лежала на стойке, уткнувшись в нее подбородком, дрожа всем телом и мелко всхлипывая.
— Помнишь, я обещала приготовить на завтрак твою задницу? — холодным, совершенно бесстрастным голосом спросила трактирщица.
— Да, госпожа, — хлюпнула девушка.
— Не надо слов. Просто кивни.
И Красавица, несмотря на неудобную для этого позу, старательно закивала головой.
Ее груди, прижатые к деревянной столешнице, все еще горели жаром, встревоженная вагина истекала влагой, и жажда плотского наслаждения была просто непереносимой.
— Ты, я вижу, уже приготовилась в собственном соку? — съехидничала госпожа Локли. — А? Что скажешь?
Не зная, что на это ответить, Красавица издала громкий протяжный стон.
Цепкая рука трактирщицы грубо помяла ей ягодицы, потом пошлепала, как прежде проделывала это с грудью. И наконец пошла в дело уже знакомая колотушка. От яростных ударов Красавица подскакивала, ерзала и извивалась, жалобно попискивала сквозь зубы от бессильного плача, словно никогда ей не ведомы были ни достоинство, ни дух протеста. И ничто не могло умилостивить эту холодную, ужасную, бескомпромиссную госпожу, ничто не могло ей внушить, что принцесса станет хорошей и послушной, что она ошибалась и что теперь от прежней упрямой негодницы не осталось и следа. А ведь Тристан предупреждал ее…
Порке, казалось, не видно было конца — вот истинное наказание за ее строптивость!
— Что, достаточно прогрелось? Как там, готов наш завтрак? — резко вопрошала хозяйка, что есть мочи работая лопаткой. Потом остановилась, положила на горящую кожу девушки свою прохладную ладонь: — Ну, думаю, наша маленькая Принцесска уже вполне пропеклась. — И принялась снова молотить своей шлепалкой, выколачивая из Красавицы пронзительные вопли.
Девушка же подумала, что ей надо только дотерпеть до вечера и до прихода капитана, когда ее измученное лоно наконец избавится от страданий, — и от этой ее мысли в порывистые крики боли добавились оттенки сладострастия.
Наконец безжалостное лупцевание закончилось, но ритмичное поскрипывание лопатки еще не стихло в ее ушах, тело до сих пор ощущало увесистые удары. И ее лоно казалось голой опустошенной комнатой, в которой гуляет лишь раскатистое эхо некогда изведанных наслаждений. До прихода же капитана были еще долгие часы ожидания… Долгие, долгие часы…
— Давай-ка подымайся — и на четвереньки! — наконец велела ей госпожа Локли. Почему она помедлила с приказом?
Девушка поспешно сползла со стойки на пол и припала губами к ногам хозяйки, чмокнув и остро выступающие носки ее башмачков, и открывающиеся над их мягкой кожей узкие лодыжки. Мокрым от пота лбом и волосами девушка коснулась нижней юбки госпожи, и ее поцелуи сделались еще пламеннее.
— А теперь приступай к уборке трактира. Вычистишь все сверху донизу — и не забывай при этом держать колени шире.
Красавица молча кивнула.
Госпожа прошла к входной двери.
— И где же остальные мои любимчики? — сварливо пробурчала она. — Навечно, что ли, запропастились в этом салоне?
С колен Красавица оглядела стоящую в дверном проеме изящную фигурку госпожи Локли с тонкой талией, подчеркнутой белым поясом платья и кушаком фартука, и невольно хлюпнула.
«Да, Тристан, ты был абсолютно прав, — подумала она. — Очень трудно все время быть скверной девчонкой». И тихо вытерла нос тыльной стороной ладони.
Большая белая кошка крадучись подобралась к принцессе, попав в ее поле зрения лишь на расстоянии в несколько дюймов. Девушка испуганно отпрянула назад, больно прикусив губу и закрыв голову руками. Трактирщица тем временем, скучая, привалилась к открытой двери и уставилась на площадь, а огромный мохнатый зверь стал подступать к Красавице все ближе и ближе.

РАЗГОВОР С ПРИНЦЕМ РИЧАРДОМ

День понемногу клонился к концу. Было далеко за полдень, и Красавица вместе с другими невольниками лежала на прохладной траве. Время от времени ее тормошила палкой та или иная из работавших в саду девушек, грубо раздвигая ноги шире. Ну да, ей же нельзя держать ноги вместе, сквозь дрему думала она.
Уборка гостиницы вымотала ее до предела. Она выронила охапку оловянных ложек, и за это ее на целый час приковали цепями к стене на кухне. На четвереньках она таскала тяжеленные корзины с постиранным бельем к сушильным веревкам и подолгу стояла на коленях, ожидая, пока местные девчонки-болтушки развесят наконец простыни. Она целый день чистила, намывала, натирала полы — и за малейшую нерасторопность или неловкое движение ее нещадно лупили. Так же, не поднимаясь с колен, она поела из такой же широкой плошки, что и другие рабы, молча возблагодарив хозяйку за студеную ключевую воду, что им дали напоследок.
Сейчас было время дневного сна, и она уже где-то с час то проваливалась в дремоту, то вновь приходила в себя.
Мало-помалу она сообразила, что никого из работников рядом нет, что рядом с ней только спящие рабы — лишь напротив лежит, подпирая рукой щеку, красивый рыжеволосый принц и с любопытством ее разглядывает. Тот самый юноша, что намедни сидел на коленях у солдата, жарко с ним лобызаясь.
Поймав взгляд Красавицы, принц улыбнулся ей и послал воздушный поцелуй.
— И что с тобой такое делала сегодня наша госпожа? — еле слышно спросил он.
Принцесса вспыхнула.
Рыжий протянул к ней руку, накрыв ее ладонь своей:
— Не переживай, все в порядке. Мы как будто обожаем ходить в «Салон наказаний», — добавил он, тихонько усмехнувшись.
— А давно ты здесь? — спросила Красавица.
Он был прекраснее принца Роджера, и даже в замке она не встречала ни одного юноши со столь красивой, благородной наружностью. Черты лица его были такими же мужественными, как у Тристана, хотя и более мальчишескими, да и сложением рыжий казался несколько похлипче.
— Год назад я был выслан из замка, — сообщил он. — А зовут меня принц Ричард. Я полгода пробыл в замке, пока меня не объявили неисправимым негодяем.
— А почему ты плохо себя вел? Может, злил нарочно?
— Ну, не совсем так, — стал объяснять принц. — Я честно пытался быть послушным, но всякий раз меня охватывал панический ужас, и я забивался куда-нибудь в угол. Или я просто не мог исполнить то, что от меня там требовали, — из-за стыда и чувства унижения. И не в силах был себя заставить! Я был таким же горячим и страстным, как и ты, и всякий удар шлепалки, прикосновение члена или нежной женской ручки приводили меня просто в убийственное состояние экстаза. Но вот выполнять их приказания я никак не мог. Потому меня и продали с аукциона на целый год перевоспитания.
— А теперь? — спросила Красавица.
— Ну, теперь я совсем не тот, — улыбнулся принц. — Меня кое-чему научили. И я весьма признателен за это госпоже Локли. Если б не она, то даже не знаю, что бы со мною сталось. Госпожа Локли связывала меня, наказывала, надевала всевозможную упряжь и принуждала выполнять десятки затейливых поручений, напрочь искореняя во мне своеволие. Буквально каждый вечер меня водили на Позорищную площадь и пороли на «вертушке» или гоняли вокруг их «майского дерева». Еще меня привязывали там в одной из палаток, и я должен был обслужить всех охочих до меня мужчин. А уж как мучили и донимали меня молодые женщины! Потом, чуть не целыми днями, я болтался под вывеской у трактира. Еще меня связывали по рукам и ногам и ежедневно отделывали увесистой шлепалкой. И лишь через добрые четыре недели меня пустили ходить несвязанным и даже поручили разжечь очаг и собрать на стол. Знаешь, скажу я тебе, вот тогда я покрыл поцелуями ее башмаки! И буквально ел с ее ладони.
Красавица задумчиво кивнула. Ее подивило, что принц продержался так долго.
— Я просто преклоняюсь перед госпожой Локли! Мне страшно даже представить, что бы со мной было, выкупи меня кто другой, помягче нравом.
— Это точно, — признала Красавица, и кровь снова прилила к ее щекам. Ноющими ягодицами она очень хорошо ощущала правоту его слов.
— Прежде я никогда не думал, что смогу спокойно лежать на барной стойке при утренней дежурной взбучке, — продолжал принц Ричард. — И еще никогда не думал, что послушно пойду сам, никак не связанный, к Позорищной площади и что меня не придется силком затаскивать по лестнице на помост. Или что меня смогут просто отправить в ближайший «Салон наказаний» — где мы как раз и были нынче утром. Теперь все это для меня вполне естественно. Также я раньше и думать не мог, что сумею ублажать солдат здешнего гарнизона, не трясясь от страха и не впадая в истерику, когда меня связывают. Кажется, теперь нет ничего, что я не смог бы вынести.
Он немного помолчал, словно задумавшись.
— Впрочем, ты и сама уже все это прочувствовала — и за вчерашний вечер, и за сегодня. Госпоже Локли ты явно очень понравилась.
— Да уж! — От его слов Красавица почувствовала новую волну томления внизу живота. — Ты, должно быть, ошибаешься.
— О нет, что ты! — с жаром возразил принц. — Обычно рабу очень трудно привлечь внимание госпожи — а с тебя она почти и глаз не сводит, когда ты рядом.
Сердце у девушки заколотилось сильнее.
— Знаешь, хочу тебе признаться… — осторожно произнес Ричард.
— Можешь и не говорить, я сама это знаю, — тихо улыбнулась принцесса. — Год твоей высылки на исходе, и для тебя невыносима сама мысль о возвращении в замок.
— Да, именно! — с чувством закивал рыжий. — И вовсе не потому, что я не буду там повиноваться или не смогу доставлять удовольствие господам. Насчет этого-то я как раз не беспокоюсь. Тут совсем другое…
— Понимаю.
В голове у принцессы роилась масса вопросов. Выходит, жестокая и беспощадная госпожа ее любит? И почему самой Красавице эта мысль так приятна? В замке-то ей было совершенно все равно, любит ли ее леди Джулиана. А это означает, что красивая своенравная трактирщица и великолепный, но вечно отсутствующий капитан гвардии странным образом тронули ей сердце?
— Понимаешь, мне просто необходима твердая рука, — продолжал между тем Ричард. — Мне надо, чтобы мне четко приказывали, что делать, и я без малейших сомнений всегда знал свое место. Я больше не хочу этих замковых нежностей, холенья-лелеянья и сплошного лицемерия. Я бы предпочел, чтоб меня перекинули через круп капитанского коня, отвезли в их воинский лагерь, прикрутили к коновязи да и попользовали всласть, как это уже со мной однажды было.
Девушка живо представила себе эту картинку.
— Погоди, тебя, что, увозил к себе в лагерь сам капитан гвардии? — лукаво спросила красавица.
— Ну да, разумеется, — широко улыбнулся рыжий принц. — Ты только заранее не бойся. Я его видел минувшей ночью. Он, конечно, очень увлечен тобой, но когда дело доходит до принцев, то он, скажем, любит их куда страстнее, чем я. Хотя, иной раз всякое бывает… — ухмыльнулся он.
— И тебе надо будет вскоре вернуться в замок?
— Даже и не знаю. Госпожа Локли в огромном фаворе у Ее величества, поскольку большая часть королевского гарнизона останавливается здесь на постой. И думаю, госпожа вполне может оставить меня здесь, если уплатит за меня какую-то сумму. Я ведь немало зарабатываю для ее гостиницы. Ведь всякий раз, как меня отсылают в «Салон наказаний», тамошние посетители изрядно за меня выкладываются. А там всегда собирается немало народу: приходят попить кофе, поболтать между собой, некоторые женщины даже шитье с собой прихватывают — ну и, понятное дело, смотрят, как лупцуют рабов одного за другим. И хотя господин или госпожа невольника и так платят за эту процедуру, посетители могут при желании добавить десять пенсов, чтобы ему всыпали дополнительно, уже от них. Меня почти всегда там лупят по три раза, и половина полученных денег идет салону, а половина — моей госпоже. Так что на сегодняшний день я уже с лихвой ей окупился и, если она захочет, заработаю еще немало.
— О, я тоже непременно должна это суметь! — с жаром прошептала Красавица. — Или, может, я слишком быстро сдалась, став чересчур покорной? — Она выдавила мучительную улыбку.
— Нет, что ты! Ведь самое главное — это завоевать любовь госпожи Локли. Если ты будешь строптивой, у тебя ничего не получится. Наоборот, ты должна всячески показывать свое смирение и покорность. И когда ты отправишься в «Салон наказаний» — а уж это как пить дать, поскольку ей просто некогда всеми нами заниматься, — то должна устроить там настоящее зрелище, как бы тебя ни лупили. И в каком-то смысле это даже тяжелее, чем на публичной «вертушке».
— Но почему? Видела я их «вертушку» — это сущий кошмар!
— Понимаешь, «Салон наказаний» — местечко куда более тесное, не для массовых представлений, — стал объяснять принц. — Туда, как я уже говорил, стекается много людей. Всех рабов привязывают рядком вдоль левой стены — там имеется специальный выступ, — где они ждут своей очереди, как вот мы сегодня утром. Потом там есть невысокая сцена — не больше четырех футов над полом, — где работает мастер со своим помощником. А прямо вплотную к этой сцене и выступу с рабами плотно стоят столики, где рассаживаются посетители. Они беседуют между собой, смеются и порой даже совсем не смотрят на сцену. Так, время от времени отпускают комментарии. Но вот если им понравится какой-то невольник, они сразу перестают болтать и смотрят во все глаза. Порой даже видишь краем глаза, как они глазеют на тебя, опершись локтями о край сцены. Потом кто-то выкрикнет: «Десять пенсов!» — и тебя лупцуют снова. Тамошний заплечный мастер — это суровый здоровенный дядька в кожаном фартуке. Перекинет тебя через колено, хорошенько намажет для начала — потом сам будешь благодарен, поскольку удары хоть и получаются более жгучими, но кожа при этом страдает меньше. А помощник будет придерживать тебя за подбородок. Эти двое вечно острят и балагурят на сцене. Мастер ухватит меня покрепче и спрашивает: «Ну что, хорошо ты себя вел?» — таким тоном обычно с собакой разговаривают. Потом встреплет мне волосы и, потеребив мне конец, предупреждает, чтобы я задрал зад повыше и не вздумал осквернить его фартук.
Помню, как-то раз один принц кончил прямо ему на колени. Ух, какую ему устроили за это взбучку! Сперва его долго и нещадно лупили, а опосля водили кругами вприсядку по залу с руками за шеей, заставляя тыкаться членом в каждый башмак и выпрашивать прощение. Видела бы ты, как он корчился, бедняга, и ерзал задом! Некоторые жалели его, ласково взъерошивали волосы, а большинство попросту не обращали внимания. А потом его отправили домой все в той же жуткой позе, да еще и конец ему так привязали, чтобы всю дорогу позорно макался в землю. То еще было наказание! Так что вечерами, когда посетители сидят пьют вино и вокруг горит множество свечей, в этом салоне еще ужаснее, нежели на позорищной «вертушке».
Красавица зачарованно внимала его рассказу.
— А однажды вечером, — разошелся принц Ричард, — мне заказали еще три порки сверх той, что велела хозяйка. Я, признаться, не думал, что смогу вынести четвертую — это было уже слишком, я еле дышал. Да и за мной была еще преизрядная очередь на экзекуцию. Но мне в очередной раз смазали рубцы и покраснения каким-то жиром, похлопали по пенису, согнули меня кверху задом над коленом — и я устроил им такое зрелище, что прежние и не сравнятся! А еще в салоне не дают в зубы мешочек с монетами, чтобы ты нес его домой, как после верчения на площади, а хорошенько засовывают в анус, выпуская наружу лишь тесемочки. Так вот, в тот вечер меня гоняли после порки по всему залу с мешочком в заднице, заставляя подходить к каждому столику и собирать таким образом дополнительную плату, и посетители запихивали в меня медяки, пока меня не набили под завязочку, точно фаршированную утку. Госпожа Локли была тогда от моей выручки в неописуемом восхищении! Но у меня так болел зад, что, когда она касалась моих ягодиц пальцами, я дико орал. Я думал, она сжалится надо мной — хотя бы парня моего пощадит, — но не тут-то было. От госпожи Локли жалости не жди! Она, как всегда, отдала меня в распоряжение солдатам. Своей несчастной измученной задницей я в тот вечер пересидел на невероятном множестве коленей, а моего парня несколько часов то гладили, то шлепали, то всячески дразнили, пока наконец позволили ему, бедолаге, нырнуть в пещерку одной горяченькой принцесски. Так ведь и тогда меня принялись с азартом подбадривать ремешками! И даже когда я сделал свое дело, пороть все равно не перестали. Госпожа сказала тогда, у меня чрезвычайно упругая кожа, чего не скажешь о большинстве других рабов. А потом решила, что больше я не вынесу — но крайней мере, сказала, что с меня уже хватит.
Некоторое время Красавица ошеломленно молчала.
— И меня тоже туда пошлют… — наконец выдавила она.
— Можешь не сомневаться! Всех нас туда выпроваживают как минимум два раза в неделю. Тут же до салона совсем рукой подать — два шага по улице! Мы добираемся туда сами. И в каком-то смысле это всегда кажется самым ужасным наказанием. Но, когда твой час настанет, ты ничего не бойся. Ты, главное, запомни: когда вернешься в трактир с полным мешочком монет в попке, счастью госпожи просто не будет границ.
Девушка опустилась щекой на прохладную траву.
«Я все равно ни за что не хочу возвращаться в замок, — сказала она мысленно, — какие бы тут ни были суровые и жуткие порядки».
— Послушай, — подняла она голову, взглянув на Ричарда, — а ты когда-нибудь подумывал о том, чтобы отсюда сбежать? Не может быть, чтобы принцы ни разу не помышляли о побеге!
— Ну нет! — даже хохотнул тот. — А вот, кстати, принцесса одна давешней ночью из города удрала. И скажу тебе по секрету: стражники ее так и не нашли. И очень не хотят, чтобы кто-то об этом проведал. Так что советую тебе покуда выспаться: если эту девицу до ночи не поймают, капитан явится в пресквернейшем расположении духа. Ты-то, надеюсь, сбежать не собираешься?
— Нет, — помотала головой Красавица.
Тут он повернулся к двери из трактира.
— Мне кажется, идут. Попробуй еще поспать, если сможешь. У нас есть часок-другой.

В ОБЩЕСТВЕННЫХ ПАЛАТКАХ

К концу дня я снова сделался упряжной «лошадкой» и теперь даже с некой сардонической усмешкой вспоминал собственные переживания вчерашнего вечера, когда конский хвост и удила казались мне невообразимым унижением.
До загородного имения мы добрались до темноты. Там хозяин выбрал меня в качестве скамеечки для ног, и еще долгие часы я отстоял на четвереньках под обеденным столом.
Застольные беседы были долгими и обстоятельными. За трапезой собрались богатые торговцы и местные фермеры, горячо обсуждавшие последние урожаи, нынешнюю погоду, цены на рабов; неоспоримым фактом признали, что городок их нуждается в гораздо большем числе невольников, причем не только изнеженных и порой чересчур страстных любовничков из замка, но и других, куда менее знатных, дворянских сынов и дочерей, также отданных в дань королеве — возможно, даже ни разу ее и не видевших, — из мелких родов, вставших под руку Ее величества. Такие, дескать, попадаются время от времени на аукционе — но почему бы не присылать их побольше?
Все это время мой господин хранил загадочное молчание, и — честное слово! — я уже стосковался по звуку его голоса. Но на последнее высказывание сотрапезника он вдруг рассмеялся и сухо спросил:
— И кто, по-вашему, решится истребовать этого у королевы?
Я ловил каждое сказанное слово, каждую крупицу информации — не потому, что прежде мало что знал обо всем этом, но, скорее, по причине всевозрастающего ощущения своего ничтожества, какого-то самозабвенного самоуничижения. За столом обменивались всевозможными байками о провинившихся рабах и наказаниях, о мелких происшествиях, показавшихся кому-то юморными. Причем все это выплескивалось в таких подробностях, будто невольники, прислуживавшие за столом или изображавшие, как я, скамеечки для ног, не имели слуха и прочих чувств или вообще были лишены какого-то, мало-мальского соображения.
Наконец ужин подошел к концу, и пришло время разъезжаться.
Чуть не разрываясь от плотской страсти после всего услышанного, я занял свое место в упряжке, чтобы доставить хозяина к его городскому дому, — и на ум сам собой пришел вопрос: ублажили ли, как всегда, в конюшне остальных «коньков»?
По прибытии в городок моих соупряжников отослали в городские конюшни, и госпожа, решив немного прогуляться пешком, погнала меня по темной улице, то и дело подхлестывая, к Позорищной площади.
Я уже чуть не плакал от усталости и безысходности, от постоянного перенапряжения и неудовлетворенности своих чресел. Моя хозяйка орудовала ремешком куда энергичнее, нежели господин летописец, к тому же всю дорогу меня буквально добивало беспощадное осознание того, что эта прелестнейшая женщина идет за мной по пятам в своем восхитительном платье и направляет меня своей изящной ручкой.
День, казалось, тянулся бесконечно долго — гораздо дольше, чем предыдущий, — и если совсем недавно я был не прочь вновь оказаться на «вертушке», то теперь меня охватил панический ужас. Мне было даже страшнее, нежели прошлой ночью: ведь я уже отпробовал тамошней порки. И даже последовавшая за этим близость с хозяином уже казалась невообразимым полетом фантазии.
Однако на сей раз меня ожидала не наводненная рабами площадка вокруг «майского дерева» и не ярко освещенный поворотный диск.
Сквозь гуляющую толпу горожан меня препроводили к небольшим палаткам, раскинувшимся за чередой позорных столбов. Заплатив за вход десять пенсов, госпожа ввела меня в полумрак одной из них.
Там, на табурете, со связанными лодыжками и широко разведенными коленями, сидела обнаженная принцесса с длинными, блестящими медными косами. Руки ее были привязаны высоко над головой к палаточному шесту, глаза закрывала красная шелковая повязка. Услышав, что мы вошли, девушка отчаянно заерзала на своем месте.
Увидев ее лакомое, манящее, влажное лоно, чуть поблескивающее в едва пробивающемся в палатку свете уличных фонарей, я понял, что больше не смогу себя сдерживать. Я склонил голову, уже предвкушая ожидающую меня пытку, однако госпожа тихо приказала мне воспрянуть плотью.
— Я отдала десять пенсов, чтобы ты овладел ею, Тристан.
Я не мог поверить своим ушам. Первым делом я кинулся целовать туфли хозяйки, но она лишь рассмеялась, велев мне подняться и в полной мере насладиться девушкой.
Я уже готов был подчиниться ее воле, но при виде сжимающихся перед моими чреслами маленьких зовущих прелестей внезапно осознал, что госпожа стоит почти вплотную ко мне, глядя с большим интересом. Она даже подбадривающе погладила меня по голове. И я понял, что она собирается не просто созерцать, а внимательно наблюдать предстоящее соитие. От этой мысли у меня дрожь прокатилась по телу. И когда я внутренне смирился с этим фактом, к моему возбуждению как будто добавился дотоле незнакомый оттенок страсти. Налившись и заметно потемнев, мой член решительно восстал, словно увлекая меня за собой.
— Если хочешь, можешь не торопиться, — сказала госпожа. — Она достаточно мила, чтобы всласть с ней наиграться.
Я кивнул. У принцессы был прелестный маленький ротик, ее красные губки подрагивали в ожидании и предвкушении… Хотя, конечно, было бы куда предпочтительнее встретиться здесь с Красавицей!
Я приник к принцессе страстным поцелуем, жадно ухватившись за ее маленькие, но крепкие упругие груди, тиская их и переминая. Зайдясь в припадке сладострастия, девушка ответила мне горячим, глубоким, затягивающим поцелуем, всем телом подалась ко мне. Опустив голову, я стал посасывать одну за другой ее груди, она же негромко вскрикивала, дико вскидывая бедра, и, казалось, нам обоим не было мочи больше ждать.
Однако я обхватил принцессу, пробежав пальцами по ее крепким гладким ягодицам. И когда коснулся рубцов на ее коже — впрочем, едва заметных на ощупь, — она издала мелодичный призывный стон и, что есть силы толкнувшись вперед, выгнулась дугой, натянув держащую ее руки веревку и явив моему взору свое разгоряченное, пунцовое, страждущее лоно.
Как же я возжелал ее теперь! Мне хотелось воздеть ее вагину, проникнув до конца. И когда я скользнул в нее, маленькое тугое лоно девушки показалось мне чересчур тесным — однако я упорно пробивался в ее жаркое влажное нутро, заставляя принцессу исторгать громкие судорожные вздохи.
Потом в ее возгласах появился оттенок отчаяния. Девушка оказалась достаточно искушенной, а мой приятель, проникая в нее, как я понял, никак не касался ее крохотного возбужденного клитора. Мне же вовсе не хотелось разочаровывать красотку. А потому я пробрался пальцами к ее вульве, нащупав под укрытием влажной кожи плотную жаркую сердцевинку. И когда я властно, даже с небрежностью раздвинул припухшие губы и надавил пальцем на клитор, принцесса отозвалась благодарным резким вскриком, взметнувшись бедрами ко мне.
Госпожа между тем придвинулась ко мне совсем близко, ее пышная длинная юбка мягко касалась моей ноги. Потом я ощутил, как ее рука подхватила меня под подбородок. Какая это была мука — осознавать, что она смотрит на меня и в самый пик оргазма увидит мою раскрасневшуюся физиономию!
Но, видно, такова была моя судьба. В самый разгар наслаждения меня подхватила новая волна восторга: я почувствовал на ягодице руку госпожи. Под взглядом женщины я задвигался что есть силы, мощно вбиваясь в лоно юной принцессы и не забывая ласкать ее влажный клитор резкими ритмичными нажатиями.
Наконец моя плоть взорвалась сладостным взрывом. Я крепко стиснул зубы, лицо кинуло в жар, тело бессильно обмякло. Из груди исторгнулся низкий протяжный стон. Госпожа крепко взяла мое лицо в ладони, и я громко, тяжело задышал. Принцесса тоже утробно закричала в самозабвении оргазма.
Я склонился вперед, обняв ее теплое нежное тело, приникнув головой к ее щеке, лицом же обратившись к госпоже. Ее пальцы успокаивающе перебирали мне волосы, а глаза… Глаза ее изучающе глядели на меня в упор. Удивительное было в них выражение: задумчивое, проницательное. Женщина чуть склонила голову набок, словно взвешивая некий вывод. Она положила руку мне на плечо, давая понять, что я могу пока отдохнуть, заключив в объятия принцессу. Когда же я взглянул госпоже в глаза, она хлестнула меня ремнем, и я тут же сомкнул веки.
От нового жгучего удара я вновь открыл глаза — и между нами словно пробежала странная искра понимания. Как будто я говорил ей мысленно: «Да, ты моя госпожа, и ты всецело мною владеешь. И я не отвернусь, пока ты мне этого не прикажешь. Я буду разглядывать тебя и следить за твоими движениями». И она, казалось, уловила эту мысль и даже пленилась ею.
Отступив назад, госпожа дала мне время восстановить силы. Наконец, чмокнув напоследок принцессу в шейку, я неуверенно опустился на колени и припал губами к туфлям хозяйки, потом поцеловал кончик свисающего из ее руки ремня.
Я чувствовал, что одной этой девушкой насытиться не смог, и мой приятель уже поднимался на новое свершение. Казалось, я готов был отыметь каждого раба во всех до единой палатках! В какой-то момент отчаяния я поддался искушению вновь поцеловать туфлю госпожи и дернулся бедрами, будто давая ей это понять, совершенно далекий от всей вульгарности этого жеста, — хотя она, конечно, могла высмеять меня или посечь ремнем. Между тем госпожа выдержала паузу, заставив меня ожидать ее волеизъявления. Мне показалось, что за эти два дня я ни разу по-настоящему не сплоховал и уж теперь-то наверняка не оплошаю.
Наконец госпожа велела мне выйти из палатки на площадь, как обычно, «приласкав» меня ремешком, и уже снаружи указала своей прелестной ручкой на омывальные лавки.
Мимоходом я опасливо глянул на платформу с поворотным диском, не в силах обойти ее взглядом и в то же время испугавшись, что тем самым подкину хозяйке мысль отправить меня туда. На сей раз там жертвой заплечного мастера была совершенно незнакомая мне принцесса с оливковой кожей и копной черных волос на голове. Ее рослое, соблазнительно пышное тело, никак не привязанное к диску, резко прогибалось и вздрагивало под поскрипывающими ударами огромной лопатки. Выглядела она потрясающе: черные глаза сузились, влажно поблескивая, рот открылся в безудержных криках. Казалось, она уже полностью покорилась своей участи. С азартом подзадоривая ее, толпа вокруг приплясывала и улюлюкала. И еще на подходе к моечной лавке я увидел, как принцессу, в точности как и меня вчера, щедро осыпают монетами.
Пока меня омывали, ее место на «вертушке» занял высланный из замка юноша, красивее которого я нигде ни разу не встречал — принц Дмитрий. Увидев, как его, принудив опуститься на колени, привязывают за шею и руки к опоре под оскорбительные выкрики зевак, мои щеки обожгло стыдом за него. Юноша тяжело дышал через торчащую во рту кожаную распорку и как мог выражал свое возмущение.
Но тут моя хозяйка явно заметила, что я с интересом поглядываю на платформу с диском, и, почувствовав холодный укол страха, я поспешил опустить глаза и не поднимал их всю дорогу, пока шагал ночными улицами к дому летописца.
«Теперь-то, — думалось мне, — я прикорну где-нибудь в темном уголке, связанный и, возможно, даже с затычкой во рту. Уже поздно, господин, скорее всего, спит… Только вот приятель крепким стержнем торчит между ног».
Однако меня пригласили пройти по коридору — из-под двери Николаса пробивался свет. Постучав в его спальню, госпожа улыбнулась.
— До свиданья, Тристан, — тихо молвила она, на прощание крутанув пальцем прядь моих волос.

УТЕХИ ГОСПОЖИ ЛОКЛИ

Когда Красавица проснулась, уже потихоньку смеркалось. Небо еще оставалось светлым, но в вечерней его синеве успели проглянуть первые крохотные звезды. Госпожа Локли, явно по-вечернему одетая в багряное платье с расшитыми пышными рукавами, сидела на траве, подобрав юбки в аккуратный пухлый кружок. С кушака ее фартука свисала деревянная лопатка, наполовину потонувшая в белоснежных складках ткани. Щелкая пальцами, трактирщица подзывала к себе пробудившихся невольников, и они послушно подползали к хозяйке на коленях и усаживались вокруг нее полукругом, уткнув в пятки излупленные ягодицы. Тогда госпожа, не торопясь, кормила их с рук кусочками свежих персиков и яблок.
— Славная девочка, — погладила она подбородок принцессе с каштановыми волосами, положив той в открытый с готовностью рот ломтик очищенного яблока, и легонько щипнула девушку за сосок.
Красавица вспыхнула. Однако остальных невольников, казалось, ничуть не тронуло это внезапное проявление чувств. И когда госпожа Локли посмотрела прямо ей в глаза, принцесса наклонила голову, осторожно потянувшись за полагающимся ей влажным от сока кусочком, и невольно вздрогнула, когда пальцы хозяйки пробежались по ее измученным соскам. Смешавшись от нахлынувшего на нее чувства, Красавица в деталях припомнила утреннее испытание в кухне и вновь смущенно покраснела, искоса глянув на принца Ричарда, нетерпеливо ожидавшего, когда хозяйка угостит и его.
Лицо сидящей перед ними госпожи Локли было красивым и спокойным, длинные волосы темной тенью спадали за плечи. Она поцеловала принца Ричарда, их уста крепко сомкнулись, в то время как ладонь хозяйки погладила его восставший пенис и тут же скользнула ниже, обхватив мошонку.
Когда Красавица уснула на траве, рассказанная принцем история коварно прокралась в ее сны — и теперь девушка почувствовала жаркий укол ревности и в то же время сполох возбуждения. Принц Ричард имел весьма располагающую, обаятельную наружность, в зеленых глазах его светился веселый легкий нрав, а на широких чувственных, словно зовущих, губах сейчас влажнел сок персика, кусочек которого хозяйка медленно опустила ему в рот.
И Красавица сама не знала точно, отчего так вдруг забилось ее сердце.
В таком же духе госпожа Локли оделила вниманием каждого из рабов. Миниатюрную светловолосую принцессу она приласкала пальцами между ног, и когда та выгнулась, в точности как давешняя белая кошка, велела девушке открыть рот и кинула в него несколько виноградин. Принцу Роджеру достался от нее даже более продолжительный поцелуй, нежели принцу Ричарду, при этом хозяйка потеребила темные кудряшки вокруг его мужской плоти и обстоятельно ощупала мошонку, отчего юноша зарделся не меньше Красавицы.
Затем госпожа некоторое время сидела, словно о чем-то призадумавшись. Невольники же, каждый на свой лад, определенно старались неназойливо привлечь к себе ее внимание. Принцесса с каштановыми волосами даже наклонилась поцеловать кончик хозяйкиной туфли, высунувшейся из-под кружевных оборок белой нижней юбки.
Но тут одна из кухонных работниц принесла и опустила на траву большую плоскую миску с красным вином, и госпожа звучным щелчком пальцев призвала всех его лакать. Напиток оказался изумительным — такого ароматного, сладкого, чудесного вина Красавице пробовать еще не доводилось.
После него невольникам принесли густую похлебку, в которой плавали щедро сдобренные пряностями куски нежнейшею мяса.
Наевшись, рабы вновь окружили госпожу Локли, и та, указав на принца Ричарда и Красавицу, жестом велела им следовать с ней в гостиницу. Остальные невольники провожали их колющими, неприязненными взглядами. «Что происходит?» — недоумевала Красавица. Ричард со всей возможной прытью торопился на четвереньках к дверям, ничуть не теряя при этом присущей ему пластичности и грациозности. Принцесса спешила за ним, чувствуя в сравнении с ним собственную неуклюжесть.
Госпожа Локли провела их по той же узкой витой лесенке за очагом и мимо капитанской комнаты препроводила по коридору в другую спальню. Едва закрылась дверь, хозяйка зажгла свечи, и Красавица сразу догадалась, что это покои самой трактирщицы.
Деревянная кровать была застелена красиво расшитым бельем, на стенных крюках висели многочисленные платья, а над камином сияло огромное зеркало.
Принц Ричард поцеловал туфлю госпожи и глянул на нее снизу вверх.
— Да, можешь их снять, — произнесла хозяйка, и пока принц возился с ремешками на ее обуви, сама расшнуровала лиф, сняла и передала его принцессе, велев аккуратно сложить и оставить на столе.
При виде открывшейся рубашки с впечатавшимися в ее тонкую сморщенную ткань следами тугой шнуровки Красавица ощутила внутренний трепет. Груди заныли, как будто их до сих пор охаживали ремешком на кухонном разделочном столе. Не поднимаясь с колен, принцесса выполнила приказание, дрожащими пальцами старательно сложив отданный ей предмет одежды.
Когда она вернулась обратно, госпожа успела полностью стянуть с себя белую кружевную блузу. Ее обнажившаяся грудь являла великолепное зрелище. Трактирщица отцепила от пояса деревянную лопатку, затем развязала сам пояс, державший верхнюю юбку. Принц принял из рук хозяйки шлепалку и услужливо помог ей освободиться от оставшейся части платья. Наконец пришел черед нижних юбок, и их тоже вскоре передали Красавице, вспыхнувшей румянцем при виде черных мягких кудряшек на оголившемся лобке госпожи и ее крупных увесистых грудей с темными вздернутыми сосками.
Как и было велено, принцесса аккуратно сложила нижние юбки трактирщицы на столе и робко обернулась. Госпожа Локли, обнаженная, точно принцесса-рабыня — и, несомненно, столь же прекрасная, — с падающим на спину каскадом черных волос, поманила к себе обоих невольников.
Протянув руки к Красавице, трактирщица медленно притянула ее за голову и прижала к себе. Дыхание девушки сделалось взволнованным и сиплым. Перед ее глазами чернел треугольник лобковых волос, из-под которых едва проглядывали темно-розовые губы. Ей доводилось видеть сотни голых принцесс во всевозможнейших позах — и все же вид обнаженных прелестей госпожи ее буквально сразил. Лицо ее тут же покрылось испариной. По собственному побуждению Красавица припала было ртом к лоснящимся кудряшкам и проступающим сквозь них губам, но тут же отпрянула назад, точно наткнувшись на раскаленные угольки, и непроизвольно поднесла ладони к горящим щекам.
Однако, совладав с собой, принцесса вновь приникла открытым ртом к лобку хозяйки, ощутив губами густые пружинистые волоски и мягкие упругие губы под ними, казалось, не похожие ни на чьи другие, — таких Красавице еще ни разу не доводилось целовать.
Госпожа Локли дернулась бедрами вперед и, подняв руки девушки, завела их себе за спину, так что неожиданно для себя Красавица крепко обхватила госпожу. Груди девушки набухли так, словно соски были готовы вот-вот взорваться, между ног все сжималось и пульсировало от возбуждения. Открыв рот шире, принцесса пробежала языком по пухлым красноватым складкам, потом резко проникла глубоко между губами, ощутив солоноватый мускусный вкус сока вагины. Мучительно вскрикнув, Красавица еще крепче сжала в объятиях госпожу.
Она смутно видела, как принц Ричард встал позади хозяйки, подхватив ее под мышки, чтобы, если понадобится, ее поддержать. Его ладони лежали на грудях женщины, мягко сжимая соски. Но, едва отметив это, Красавица полностью предалась тому, что открылось перед ней. Жаркая шелковистость коротких кудряшек, припухшие мокрые губы, сочащаяся под ними на язык влага — все это возбуждало в ней неистовую, сумасшедшую страсть.
И вырывавшиеся над ней приглушенные женские стоны — стоны бессилия и покорности — разожгли в принцессе новую, дотоле неведомую страсть. Красавица яростно работала языком, то слизывая, то проникая глубже, словно изголодавшись по этой нежной солоноватой плоти. И, подцепив кончиком языка маленький упругий клитор, девушка крепко втянула его ртом, что было сил вдавившись лицом в лобок. Влажные волоски тут же попали ей в рот и нос, обволакивая ее сладостным мускусным ароматом, и Красавица испустила стон еще громче, чем сама госпожа. Даже сама миниатюрность клитора приводила ее в неописуемый восторг. Это было так не похоже на член — и вместе с тем, так его напоминало, и этот крохотный бугорок являлся неиссякаемым источником упоения госпожой, и, повинуясь лишь этому, все вытесняющему восхищению, девушка ласкала его языком и посасывала, и легонько прихватывала зубами, пока трактирщица не расставила ноги как можно шире, отчаянно дергая бедрами и громко стеная.
Образы собственных мучений в кухне яркими вспышками пронеслись в ее мозгу — ведь именно эта женщина тогда нещадно издевалась над ее сосками! — и Красавица глубже и глубже погружалась языком в ее пульсирующую плоть, едва не вонзаясь зубами в нежный бугорок, и ее бедра резко покачивались в такт с проникающими в вагину толчками языка. Наконец госпожа Локли пронзительно выкрикнула, ее бедра словно застыли, все тело напряглось.
— Нет! Нет, довольно! — простонала она. Она схватила Красавицу за голову, мягко оторвала от себя и откинулась в руки принцу Ричарду, резко, порывисто дыша.
Красавица измученно опустилась на пятки. Она закрыла глаза, даже не надеясь на удовлетворение страсти, стараясь не рисовать перед глазами этот черный лоснящийся лобок, не вспоминать его насыщенный необыкновенный вкус. Однако язык снова и снова упрямо тыкался в нёбо, словно по-прежнему ласкал лоно госпожи.
Наконец трактирщица выпрямилась и, повернувшись к принцу, обвила его руками. Она принялась целовать Ричарда, толкаясь в него бедрами и притираясь всем телом. Красавице было больно это наблюдать, однако она не могла оторвать глаз от двух возвышающихся перед ней, слившихся фигур. Рыжие волосы принца упали ему на лоб, его сильная мускулистая рука обхватила узкую спину госпожи, крепко прижав к себе.
Но тут госпожа Локли развернулась и, подняв с пола Красавицу, повела ее к кровати.
— На постели встань на колени лицом к стене, — приказала она. На щеках ее играл заметный румянец. — И пошире раздвинь свои прелестные ножки. Теперь-то уж тебе никто не должен об этом напоминать.
Немедля подчинившись, Красавица проползла по кровати к самой стене и встала на колени спиной к комнате, как и было велено. Вожделение кипело в ней так яростно, что она никак не могла унять непроизвольные вздрагивания бедер. И снова внезапной вспышкой она увидела, как ее мучили в кухне, — и это улыбающееся лицо хозяйки, и белое жало ремня, снова и снова опускающееся к ее воспаленному соску.
«О, коварная страсть! — подумала Красавица. — Сколько же в тебе еще всего неведомого!»
Между тем трактирщица улеглась на постель у нее между ног и посмотрела на нее снизу. Обхватив руками бедра девушки, госпожа потянула их к себе поближе, так что Красавице пришлось развести ноги еще шире.
Принцесса не отрывала глаз от госпожи, опускаясь все ниже и ниже, пока ее промежность не очутилась у самого лица женщины, — и внезапно девушку охватил ужасный страх при виде краснеющего внизу жадного рта, так же как утром вселила жуть кошачья пасть на кухне. И глаза хозяйки, такие большие и блестящие, сейчас напоминали кошачьи.
«Она ведь сожрет меня! — затрепетала Красавица. — Съест живьем!»
Однако ее лоно призывно раскрылось, ненасытно дрожа и сокращаясь.
Сзади ее подхватили руки Ричарда: он взялся за ее ноющие груди так же, как до этого удерживал груди хозяйки. И в то же время кровать вздрогнула от резкого толчка, а госпожа Локли вся напряглась, зажмурив глаза. Принц вошел в нее, встав у кровати между широко разведенных ног женщины, и Красавицу затрясло в быстром ритме его пробивающихся движений.
В тот же момент тонкий язычок коснулся ее вульвы. Для начала он принялся медленно, протяжно поглаживать губы, и принцесса едва не задохнулась от невыразимого, пронзительного наслаждения. Она невольно дернулась, одновременно и пугаясь этого влажного рта, и страстно его желая. Но госпожа Локли тут же поймала зубами ее клитор и принялась его легонько покусывать, лизать языком и посасывать с поразительной неистовостью. Ее настойчивый язык ритмично прорывался в ее лоно, словно стремясь его заполнить, зубы безжалостно вцеплялись в нежную плоть — а Ричард тем временем крепко удерживал Красавицу в своих красивых и крепких руках, мощными толчками сотрясая кровать в головокружительно растущем темпе.
«О, она хорошо знает, как это делать», — мелькнуло в голове у принцессы, но, тут же потеряв нить мысли, она задышала протяжнее и тяжелее.
Ласковые руки Ричарда переминали ей груди, лицо женщины уже едва не втиснулось в ее лоно, глубоко проникнув языком, захватив ртом интимные губы и терзая их, засасывая в исступленности экстаза, и Красавица растворялась в затоплявших ее волнах оргазма, приближаясь к самому пику безумного наслаждения. И вот оно разорвалось в ней яркими всплесками восторга, оставив после себя ощущение полнейшего изнеможения. Толчки же Ричарда становились все стремительнее. Наконец госпожа испустила снизу громкий стон, принц за спиной тоже протяжно, гортанно выкрикнул, и Красавица обессиленно обвисла в его руках.
Высвобожденная из объятий, она вяло повалилась на бок и еще долго лежала, свернувшись рядом с госпожой. Принц Ричард тоже упал возле них на постель.
Красавица лежала в полудреме, слыша снизу, из питейного зала, приглушенные голоса. Время от времени до нее доносились разрозненные выкрики с площади и прочие звуки погрузившегося в ночь городка.
Когда девушка открыла глаза, принц Ричард стоял на коленях позади госпожи Локли, завязывая на ней кушак фартука. Хозяйка между тем неторопливо причесывала свои длинные темные волосы.
Щелкнув пальцами, трактирщица велела Красавице подняться, и та немедленно выбралась из постели и быстро расправила на кровати покрывало. Потом повернулась, вопросительно взглянув на госпожу. Ричард уже стоял на коленях перед белоснежным фартуком хозяйки. Девушка поспешила пристроиться с ним рядом, и госпожа Локли улыбнулась им сверху.
Некоторое время она словно изучающе глядела на них. Потом наклонилась, ухватила Красавицу за промежность и держала ее своей горячей ладонью до тех пор, пока губы вновь не налились и не запульсировали новым желанием. Другой рукой женщина пробудила член Ричарда, то мягко его похлопывая, то сдвигая кожу над головкой, то поигрывая с мошонкой и приговаривая:
— Ну же, мальчик, вставай, отдыхать некогда.
Ричард издал жалобный стон, однако его друг повиновался.
Напоследок теплые пальцы госпожи вновь приласкали Красавицу, потыкавшись в собравшуюся между губами вульвы вязкую влагу:
— Что ж, милая девочка уже готова к новым услугам.
И, подняв лица обоим невольникам за подбородок, хозяйка одарила их улыбкой. Красавица испытывала страшную слабость, до головокружения и полной неспособности чему-либо сопротивляться. Она могла лишь кротко смотреть в красивые темные глаза госпожи Локли.
«А ведь поутру она снова, как и всех прочих, будет лупить меня на трактирной стойке», — с горечью подумала Красавица, и от этой мысли почувствовала себя еще слабее.
Со зловещей живостью проступил в ее сознании краткий рассказ Ричарда — она словно воочию увидела описанный им «Салон наказаний», платформу с диском для публичной порки. И яркий образ этого ужасного городка настолько, сразил, ослепил, обескуражил принцессу, что она не способна была уже думать, хорошая она рабыня или плохая, послушная или строптивая, и к чему склоняться ей в дальнейшем.
— Теперь вставайте, — услышала она тихий, низкий голос женщины, — и быстро шагайте отсюда. Уже стемнело, а вы до сих пор не помылись.
Красавица быстро встала с колен, рядом торопливо поднялся принц. И тут же девушка вскрикнула от неожиданности, получив деревянной лопаткой по ягодицам.
— Выше колени, — устало произнесла госпожа Локли. — Юноша… — Раздался смачный шлепок. — Ты что, меня не слышишь?
На всем пути по лестнице хозяйка нещадно подгоняла их лопаткой, и Красавица дрожала и наливалась румянцем, трепеща вновь разгорающимся томлением.
Их выпроводили во двор, где работавшие при кухне девушки искупали их в больших деревянных бадьях, споро работая жесткими щетками и затем полотенцами.

ОТКРОВЕНИЯ В СПАЛЬНЕ

В спальне господина Николаса, как и прошлой ночью, был безукоризненный порядок. Зеленый атлас на безупречно застеленной кровати мягко поблескивал в свете множества свечей. Увидев, что мой господин сидит за столом с пером в руке, я поспешил к нему по натертому дубовому полу и поцеловал его туфли — причем не из внешней благопристойности, а повинуясь безотчетному порыву.
Я боялся, он меня остановит, когда я коснулся языком его лодыжек и даже, расхрабрившись, поцеловал мягкую прохладную кожу его икр. Но хозяин никак на это не отреагировал, как будто меня и вовсе не замечая.
Мой приятель горел желанием. Принцессочка в палатке на площади явилась для меня своего рода первым блюдом, от которого лишь еще больше разыгрался аппетит, и в тот момент, когда я переступил порог этой комнаты, мой голод сделался вдвойне сильнее. Но, как и прежде, я не осмелился изъявить свое желание каким-нибудь вульгарным просящим жестом. Мне вовсе не хотелось чем-либо прогневить или раздосадовать господина.
Я глянул украдкой в его сосредоточенное лицо, окруженное облаком сияюще белых волос. Словно почувствовав это, летописец повернул голову и посмотрел на меня — я тут же застенчиво отвел глаза, хотя это мне стоило немалых усилий.
— Тебя хорошо помыли? — осведомился он.
Я с готовностью кивнул и снова припал губами к его туфлям.
— Забирайся на постель, — велел Николас. — Сядь в ногах кровати в том углу, что у стены.
Я был вне себя от радости! Пытаясь себя внутренне утихомирить, я уселся на атласное покрывало, прохладная ткань которого, точно лед, унимала боль рубцов. После двух дней постоянных взбучек любое, едва заметное движение мышц отдавалось бесконечной болью.
Я понял, что мой хозяин раздевается, но не осмелился обернуться к нему. Затем он задул свечи, оставив лишь те, что горели у изголовья кровати, где рядом с подсвечником стояла открытая бутылка вина и два инкрустированных самоцветами кубка.
«Он, должно быть, один из богатейших людей в городке, раз может позволить себе столько света», — думал я, испытывая чисто рабскую гордость за своего живущего с шиком господина. У меня даже мысли уже не возникало, что в своих землях я был наследным принцем.
Николас залез на постель, привалившись спиной к подушкам, и, согнув одну ногу в колене, расслабленно положил на нее руку. Потом, дотянувшись до бутылки, он наполнил оба кубка вином и один передал мне.
Я был немало озадачен. Он что, хотел, чтобы я пил из кубка вино так же, как и он? Я торопливо подхватил бокал и с ним в руках уселся обратно. Теперь я уже совершенно беззастенчиво глядел на господина — он же не запретил мне этого делать. В сиянии свечей красиво вырисовывалось его сухощавое, но крепкое тело с островками белых курчавых волос вокруг сосков и ниже, в районе пупка. Член его был еще не так напряжен, как мой, и мне захотелось это поправить.
— Можешь пить вино, как я, — молвил летописец, словно прочитав мои мысли, и в крайнем изумлении я впервые за полгода стал пить как нормальный человек, испытывая от этого даже некоторую неловкость. Отвыкнув, я глотнул слишком много и вынужден был перевести дух. Однако успел оценить прекрасное, хорошо выдержанное бургундское вино, какого, на моей памяти, мне еще пробовать не доводилось.
— Тристан, — обратился ко мне господин.
Я посмотрел прямо ему в глаза и медленно опустил кубок.
— Сейчас мы с тобой поговорим, — сказал Николас. — Будешь отвечать на мои вопросы.
Окончательно сраженный, я тихо ответил:
— Да, господин.
— Скажи, ты ненавидел меня вчера, когда я отправил тебя на порку на поворотном круге?
Его вопрос поверг меня в шок.
Николас отпил еще вина, не отрывая от меня глаз. Внезапно мне почудилось в нем что-то зловещее, хотя я не догадывался пока почему.
— Нет, господин, — тихо пробормотал я.
— Громче, мне тебя не слышно.
— Нет, господин. — Я покраснел так, как никогда прежде. Мне не было надобности вспоминать давешнее верчение — я и так мысленно все время к нему возвращался.
— Можешь вместо «господина» обращаться ко мне «сэр», — предложил летописец. — Мне нравятся оба варианта. А Джулия вызывала в тебе ненависть, когда распирала тебе анус фаллосом с конским хвостом?
— Нет, сэр. — Я зарделся пуще прежнего.
— Ненавидел ли ты меня, когда я запряг тебя вместе с другими «коньками» и заставил тащить экипаж к моему загородному поместью? Я не имею в виду нынешнюю прогулку, когда тебя успели уже хорошенько объездить. Я разумею вчерашний день, когда ты с таким ужасом взирал на упряжь.
— Нет, сэр, — уперся я.
— Ладно. А что тогда ты испытал, когда с тобой все это проделали?
Я был настолько ошарашен, что не нашелся сразу с ответом.
— Чего я добивался сегодня от тебя, когда привязал позади пары «коньков», когда заткнул тебе и рот, и анус и заставил трусить босиком?
— Полного смирения, — ответил я пересохшим от испуга ртом, совершенно не своим голосом.
— Ну… а если поточнее?
— Чтобы я… чтобы я шагал бодрее. И хотели провести меня в таком виде по городку. — Задрожав, я непроизвольно придержал кубок другой рукой, боясь выдать волнение.
— В каком виде?
— В упряжи, с удилами…
— И?..
— Босым и насаженным на фаллос. — Я нервно сглотнул, но глаз не отвел.
— И чего хочу я от тебя сейчас?
Я мгновение подумал.
— Не знаю… Чтобы я отвечал на ваши вопросы?
— Вот именно. Итак, ты станешь отвечать как можно полнее на все мои вопросы, — размеренно произнес господин, чуть приподняв брови, — глубоко и обстоятельно, не упуская ни малейших деталей, ничего не утаивая — и без лишних уговоров. Будешь давать мне максимально пространные ответы — фактически будешь говорить до тех пор, пока я не задам тебе следующий вопрос.
Николас снова потянулся за бутылкой и долил мне вина.
— И прихлебывай вина, когда захочешь. Оно и впрямь превосходно.
— Спасибо, сэр, — пробормотал я, глядя на кубок.
— Вот так уже лучше! — оценил он мой ответ. — Итак, начнем еще раз. Когда ты первый раз увидел человеческую упряжку и понял, что тебя заставят в нее впрячься — что тогда промелькнуло в твоем мозгу? Позволь мне напомнить: у тебя в заду был здоровенный фаллос с приделанным к нему настоящим конским хвостом. Затем тебя взнуздали, обули в сапоги с подковами… Я вижу, ты покраснел. О чем ты тогда подумал?
— Что я этого не вынесу… — быстро ответил я дрожащим голосом, боясь помедлить с ответом. — Что меня не смогут заставить это сделать. Что я… Что почему-то у меня все равно ничего не получится. Что меня не могут погонять хлыстом и заставлять тащить эту коляску. И что этот конский хвост — жуткое, просто убийственное украшение, сущий позор. — Лицо у меня пылало. Я глотнул вина, и поскольку господин хранил молчание, это означало, что он не удовлетворен ответом и мне следует продолжать. — Я подумал: хорошо, что сбрую затянули покрепче и я не смогу вырваться.
— Но ты ведь и пальцем не шевельнул, чтобы как-то от нее избавиться. А когда я гнал тебя ремнем по улице — мы же были один на один. И ты ни тогда не попытался улизнуть, ни когда тебя лупили здешние плебеи.
— Ну а что хорошего в том, чтобы сбежать? — спросил я, цепенея от страха. — Меня уже научили, что убегать не стоит. Все, чего я этим добьюсь, — меня привяжут куда-нибудь покрепче, хорошенько побьют, еще и пенис крепко выпорют… — Я вдруг умолк, ужаснувшись собственным словам. — Или же меня поймают, все равно запрягут в какую-нибудь повозку и заодно с другими «коньками» заставят с рабской покорностью куда-нибудь трусить. И унижение станет только бо  льшим: ведь все тогда увидят, что мне настолько страшно, что я теряю над собой контроль, и меня так жестоко приходится к этому принуждать. — Я отпил из кубка, убрал волосы со лба. — Нет, если уж все равно придется что-то делать, то лучше уж сразу подчиниться. Мне следовало принять это как нечто неотвратимое.
На мгновение я крепко зажмурился, поразившись собственному пылу и разговорчивости.
— Но тебе ведь точно так же велели подчиниться лорду Стефану — а ты не стал этого делать, — заметил Николас.
— Я пытался! — вырвалось у меня. — Но лорд Стефан…
— Что?
— Все было так, как сказал капитан… — запинаясь, ответил я. Казалось, голос меня подводит, не выдерживая натиска рвущихся наружу слов. — Когда-то он был моим любовником. И вместо того, чтобы как господину использовать нашу давнишнюю близость к собственному преимуществу, он допустил непозволительную слабину.
— Какое любопытное утверждение! А он беседовал с тобой так же, как я сейчас?
— Нет, конечно! Никто и никогда со мной не разговаривал! — Я сухо хохотнул. — Он, во всяком случае, не стал бы выслушивать моих соображений. Он пытался мной командовать, как ни один лорд во всем замке, отдавая жесткие приказы, — но видно было, что он пребывает в страшном волнении. Нет слов, как он возбуждался, видя мою эрекцию и готовность подчиниться любому его желанию, — и этого-то он оказался не в силах вынести. Знаете, иной раз мне кажется, что, если бы волею судьбы мы поменялись вдруг местами, я бы сумел показать ему, как должен вести себя настоящий господин.
Николас рассмеялся тихим непринужденным смехом и отпил немножко из кубка. Лицо его сделалось живее и чуточку теплее. Однако, глядя на него, я ощутил в душе какое-то нехорошее предчувствие.
— О, полагаю, это весьма близко к истине! — воскликнул он. — Хорошие рабы порой сами создают хороших господ. Но тебе, может статься, никогда не выпадет возможность это подтвердить. Я нынче говорил о тебе с капитаном и основательно его порасспросил. Пару лет назад, когда ты был свободен, ты ведь во всем превосходил лорда Стефана, не так ли? Ты был лучшим наездником, лучшим фехтовальщиком, лучником, и он любил тебя и тобою восхищался.
— Я пытался блеснуть и как его невольник, — сказал я. — Я прошел через невообразимо унизительные испытания. Чего стоит эта их тропа взнузданных или другие игрища в Ночь празднества в увеселительных садах Ее величества! Со мной то и дело забавлялась сама королева, или лорд Грегори, прирожденный повелитель рабов, внушавший мне наиболее страшные опасения. Но я никогда не мог угодить лорду Стефану, поскольку он сам не представлял, что его может удовлетворить. Он даже не знал, как надо властвовать! Меня вечно перехватывали другие лорды.
Тут я запнулся. Зачем я рассказываю ему все эти тайные подробности? Зачем мне выкладывать все наружу и вдаваться в откровения о капитане? Однако господин не произнес ни слова. В комнате вновь повисло молчание, и я словно тонул в нем.
— Я все вспоминал солдатский лагерь, — заговорил я, не в силах вынести этой пульсирующей в ушах тишины, — и я не испытывал ни малейшей симпатии к лорду Стефану.
Тут я глянул в глаза господину: голубое лишь чуточку проглядывало вокруг черных, невероятно расширившихся, загадочно поблескивающих зрачков.
— Господина или госпожу надо любить, — уверенно продолжил я. — Даже у крестьян рабы могут любить своих грубых, занятых одним трудом хозяев! Разве не так? Как я… оказавшись в том лагере… любил солдат, поровших меня что ни день. Или как я возлюбил в какой-то момент… — Я вновь запнулся.
— Кого?
— Я даже возлюбил вчера заплечного мастера, когда попал на круг. Хоть и на мгновение…
Протянув руку, Николас приподнял мне подбородок, стиснул щеки. Его улыбка словно нависла надо мной. Сколько же силы в его крепкой руке!
Я дрожал всем телом так же, как и тогда… Опять эта тишина…
— И даже те никчемные плебеи, как вы изволили их назвать, что на ваших глазах лупили меня на улице, — поспешил я отойти от темы верчения, — даже они обладают хоть какой-то, пусть самой незначительной, но силой!
В голове у меня все вертелась одна мысль, бросившая меня недавно в краску. Вином я попытался остудить свою горячность, добавить уверенности голосу — и пока я пил, молчание вновь невыносимо затянулось.
Левой ладонью я словно невзначай прикрыл глаза.
— Убери руку, — велел летописец, — и скажи-ка мне, что ты почувствовал, когда тебя как следует затянули упряжью и заставили шагать?
Это его «как следует» кольнуло меня до глубины души.
— Что именно это мне и необходимо. — Я старался не смотреть ему в глаза, но безуспешно. Глаза господина Николаса расширились, и в неровном сиянии свечей его черты казались слишком совершенными для мужского лица, слишком утонченными. Я чувствовал, что некий узел в моей груди словно ослабился, порвался. — В том смысле что, раз уж мне суждено быть рабом, это и требуется со мною проделывать. И нынче вечером, когда я снова оказался в упряжи, я уже мог гордиться собой.
От невыразимого стыда лицо у меня горело, в висках бешено пульсировала кровь.
— Мне это понравилось! — горячо прошептал я. — Да-да, когда мы сегодня навещали ваш загородный дом — мне это правда понравилось! Моя утренняя пробежка босиком по городу доходчиво показала мне, что можно только гордиться, если тебя снарядили как надо. А еще мне очень хотелось вам угодить. Мне очень приятно доставлять вам удовольствие.
Я допил остатки вина и опустил кубок. Не сводя с меня цепкого взгляда, хозяин наполнил его вновь и поставил бутылку на прикроватный столик.
У меня было такое чувство, будто я неудержимо и безвозвратно падаю в пропасть. Собственные откровения вскрывали мое потаенное нутро так же неотвратимо и безжалостно, как недавно фаллосы — мое тело.
— Однако, думаю, это еще не вся правда, — продолжал я, напряженно глядя на Николаса. — Даже не случись мне сегодня в таком виде пробежать по городу, я все равно проникся бы любовью к сбруе. И, возможно, несмотря на всю боль и унижение, мне даже понравилось бы трусить перед повозкой без надлежащей упряжи — потому что именно вы мною правили и за мною наблюдали. Мне жалко было тех рабов, на которых, я видел, никто не обращает внимания.
— Ну, в городке-то всегда найдется хоть какой-то зритель, — возразил господин. — Если я привяжу тебя на улице к стене — а я непременно это сделаю, — уверяю, тебя непременно кто-нибудь заметит. Тебя опять обступят здешние грубияны и станут над тобой издеваться, невероятно довольные, что могут задарма позабавиться с оставленным без присмотра рабом. И не меньше получаса будут тебя с азартом лупить. Кто-нибудь-то обязательно тебя увидит и придет повоспитывать. И как ты только что сказал, у этих ничтожных плебеев есть свое, хоть и жалкое, но очарование. Для утонченного, изнеженного невольника даже грубая уборщица или какой-нибудь трубочист могут обрести чрезвычайный шарм и неотразимость, если сумеют пронять его, всецело поглотить своими уроками.
— Поглотить… — повторил я за ним это как нельзя лучше подобранное слово.
Перед глазами вдруг поплыло, я снова поднял было руку к лицу, но тут же опустил.
— Итак, ты считаешь, тебе требуется хорошая упряжь, удила, подковы и крепкая рука с вожжами.
Я кивнул, не в силах ответить из-за вспухшего в горле комка.
— И ты желаешь доставлять мне удовольствие. Но почему?
— Я не знаю.
— Нет, знаешь!
— Потому что… вы мой господин. Я вам принадлежу. И вы — моя единственная надежда.
— Надежда на что? Чтобы тебя наказали по полной?
— Не знаю.
— Нет, знаешь!
— Я надеюсь на сильную, глубокую любовь, чтобы я мог полностью кому-то отдаться — и не просто тому, кто всячески старается меня сломать и переделать, а тому, кто в мастерстве порабощения личности в высшей степени безжалостен и в высшей степени умел. Тому, кто сумеет сквозь жуткое пламя моих страданий разглядеть всю глубину моей покорности и возлюбить меня так же!
Я вдруг замер, поняв, что в горячности слов явно позволил себе лишнего, что не смею говорить об этом дальше… Но, чуть помолчав, все же тихо продолжил:
— Возможно, в моей жизни много было владевших мною мужчин и женщин, которых я любил. Но в вас — только в вас — есть какая-то невероятная, сверхъестественная красота, которая обезоруживает меня и полностью в себе растворяет. Вы озаряете собой мрак наказаний… Я не… Для меня это непостижимо!
— Что ты почувствовал, когда понял, что оказался в очереди на верчение? — спросил он вдруг. — Когда ты лобызал мне туфли, умоляя тебя туда не посылать, а толпа вокруг, глядя на тебя, хохотала?
Его слова ударили по мне, словно хлыстом. Воспоминания были чересчур свежи в памяти. Я тяжело сглотнул.
— Меня охватил страх. Я со слезами взывал, чтобы после всех моих стараний меня поскорее подвергли очередному наказанию — но только не на потеху простолюдинам, что такой огромной толпой станут глядеть на мою экзекуцию. А когда вы попеняли мне за то, что я вам досаждаю… мне сделалось так стыдно, что хотелось сквозь землю провалиться. Я вспомнил, что мне даже и не надо заслуживать наказание — оно мне полагается уже просто потому, что я здесь, потому что я — наказанный за ослушание раб. И я испытал угрызения совести, что донимал вас своими мольбами. Клянусь, этого больше не повторится.
— А потом? — не отступал летописец. — Когда тебя подняли на круг и установили там без веревок и цепей? Вынес ли ты что-то из этого?
— О да, еще сколько! — Я даже хрипло хохотнул. — Это было просто поразительно! Когда вы приказали стражникам: «Не привязывать!» — я сперва страшно испугался, что не смогу с собой совладать.
— Но почему? Что бы такое случилось, если бы ты стал там ерепениться?
— Меня бы тогда уж точно прикрутили накрепко — сегодня я там видел одного такого строптивого юношу. Вчера же я просто представил себе, как все это будет: как я стану дергаться всем телом и брыкаться — в точности как нынешний принц, — а волны животного ужаса будут снова и снова обрушиваться на меня и откатывать назад для нового удара.
Я снова на мгновение умолк. «Поглотить…» Да, для меня это и правда стало всепоглощающим.
— Но я таки себя сдержал, — продолжил я. — И когда понял, что не соскользну, не сползу с диска под ударами, все напряжение разом отпустило. Я ощутил это замечательное состояние подъема, возбуждения. Меня принесли в жертву толпе — и я смирился с этим! Я словно впитал в себя все неистовство толпы, и эта масса людей как будто избавила меня от наказания, ибо они наслаждались этим зрелищем. Теперь я принадлежал этой толпе, сотням и сотням мужчин и женщин. Я поддался их вожделению, их похотливому веселью. Я перестал себя сдерживать, перестал противиться их воле.
Я замолчал. Николас задумчиво кивнул, однако ничего не произнес. В висках у меня пульсировало. Я глотнул вина, обдумывая свои слова.
— Примерно то же самое, только в меньшей степени, было, когда мне устраивал взбучку капитан. Он наказывал меня, если после его уроков я вновь допускал оплошность. И в то же время он явно проверял, правду ли я сказал ему насчет лорда Стефана и действительно ли нуждаюсь в столь сильной руке. Капитан считал, что я прикидываюсь, и даже приговаривал: мол, покажу я тебе настоящего господина — посмотрим, как ты это выдюжишь. И я сам охотно подставлялся ему под ремень. По крайней мере, так это казалось. И никогда — даже когда меня наказывали в лагере солдаты или когда в замке за моими телодвижениями наблюдало множество дам и господ — я даже представить себе не мог, что когда-то средь бела дня, на залитой солнцем многолюдной площади смогу таким образом дергаться и выкручиваться под тяжелыми ударами мастера битья. Солдаты всячески упражняли моего приятеля и сурово натаскивали меня — но им ни разу не удалось добиться от меня такого. И хотя я ужасно боюсь того, что меня ждет впереди, и вся эта конская упряжь внушает мне панический страх, — я чувствую, что готов всецело принять причитающиеся мне наказания, а не встречать их с надменным видом, как делал это в замке. Меня словно вывернуло наизнанку. Я принадлежу капитану и принадлежу вам и всем, кто на меня глядит. Я сам становлюсь частью этих наказаний.
Внезапно господин метнулся ко мне, быстро забрал и отставил кубок, заключил меня в объятия и поцеловал.
Задыхаясь от страсти, я широко открыл рот, и тогда Николас потянул меня к себе, поставив на колени, а сам опустился вниз, припав губами к моему члену и крепко обхватив за ягодицы. С дикой яростью он вобрал в рот пенис чуть не на всю длину, тесно удерживая меня влажным жаром своих ладоней, раздвигая ягодицы и приоткрывая мне анус. Голова его двигалась взад-вперед, глубоко втягивая член, его губы то крепко сжимались на нем, то высвобождали. Несколько мгновений язык настойчиво покружил по головке, после чего жадное, до сумасшествия, сосание продолжилось. Пальцы Николаса широко раздвинули мне анус. Тут я перестал что-либо соображать, жарко прошептав: «Мне больше не сдержаться…» В ответ он заработал ртом еще энергичнее, уже жестче лаская меня руками, пока, наконец, крепко обхватив ладонями его голову, я не извергся в него с утробным стоном.
Тут же моя грудь стала исторгать резкие вскрики в такт его непрекращающимся ласкам, которые, казалось, опустошат меня до капли. И когда я уже не мог этого вынести и попытался осторожно отстранить его голову, Николас вдруг молниеносно поднялся, толкнул меня ничком на кровать и, широко раздвинув мне бедра, буквально вдавил ладонями ягодицы в постель, тут же кинулся сверху и властно ворвался в меня. Я лежал под ним, распластавшись как лягушка, ощущая, как мышцы бедер ноют от сладостной боли. Господин всей своей тяжестью прижал меня к постели и чуть прикусил зубами за загривок. Потом он подцепил руками мои согнутые колени и, подтянув вперед, крепко прижал к подушке. И мой изнуренный приятель подо мной вновь налился и запульсировал силой.
Бедра у меня судорожно забились, от невыразимого напряжения я хрипло застонал. Его член, настойчиво пробивающийся меж моих широко распяленных ягодиц, казалось, разверзал меня, точно некое нечеловеческое орудие, пробуравливая до самых глубин и безжалостно опустошая.
Несколькими резкими толчками я кончил вновь и, не в силах лежать недвижно, заерзал и задергался под ним. Николас же напоследок мощно вонзился в меня, исторгнув низкий грудной стон оргазма.
Я лежал, задыхаясь, не осмеливаясь распрямить и высвободить свои неудобно втиснутые в постель ноги. Однако вскоре хозяин сам потянул вниз мои колени и откинулся рядом на кровать. Развернул меня к себе лицом. И в этот острый, пронзительный момент сладкой истомы после буйства страсти Николас принялся меня целовать.
Я пытался бороться с накатывающей дремотой, мой товарищ молил хоть о мало-мальской передышке, однако господин вновь потянулся рукой к моим чреслам. Заставив меня подняться на колени и ухватиться руками за деревянную рукоять над изголовьем, приделанную к каркасу балдахина, Николас уселся предо мной, скрестив ноги, ощутимо похлопывая меня ладонями по члену.
Я видел, как он стремительно наливается кровью под беспощадными шлепками, и меня медленно, неотвратимо, до самых глубин существа охватывало мучительное наслаждение плоти. Громко застонав, я резко откачнулся от Николаса, не в силах с собой совладать, однако господин упрямо притянул меня ближе к себе и, левой рукой прижав мошонку к пенису, правой продолжил безжалостно лупить.
Мое тело испытывало невыразимую муку, сознание готово было взорваться. Почувствовав, как господин крепко стиснул ладонью головку, я понял, что он намерен вновь возбудить меня до экстаза. Сжимая и поглаживая пенис сжатыми в кольцо пальцами, лаская языком головку, он довел меня до полного умопомрачения. Затем, достав из давешней баночки немного крема, умастил правую ладонь и, с силой ухватившись за мой член, яростно заработал взад-вперед, словно решив его изничтожить. Я стонал и хрипел сквозь стиснутые зубы, бедра плясали в бешеном ритме, и вскоре я извергся в очередной раз, толчками, словно с усилием, изливая сперму, после чего бессильно повис на деревянной рукояти, растерянный и вконец опустошенный.

Когда я открыл глаза, свечи еще горели. Не знаю, сколько времени прошло, но, похоже, еще был не поздний час, за окном слышался шум спешащих мимо экипажей.
Я обнаружил, что мой господин, уже одетый, но со взъерошенными волосами, быстро шагает туда-сюда по комнате, сцепив руки за спиной. На нем был синий бархатный дуплет нараспашку, тонкая сорочка с длинными воздушными рукавами также оставалась незастегнутой. То и дело летописец резко замирал, запускал пальцы в шевелюру, потом круто разворачивался на месте и двигался дальше.
Когда я приподнялся на локте, боясь, что сейчас меня прогонят прочь, Николас указал рукой на столик с бутылкой и кубками:
— Выпей вина, если есть желание.
Я торопливо подхватил кубок и привалился спиной к дубовой стенке в изголовье кровати, не отрывая глаз от господина. Некоторое время он сновал по комнате взад-вперед, потом вдруг резко обернулся и воззрился на меня.
— Я полюбил тебя! — сказал он и, подступив очень близко, пристально посмотрел мне в глаза. — Полюбил тебя, понимаешь? Я не просто полюбил тебя наказывать — хотя я непременно буду и дальше это делать, — и не твое смирение меня так подкупает, которое я правда ценю и которого так жажду. Я полюбил тебя самого, твою душу, твое тайное нутро, которое так же уязвимо, как твоя краснеющая под моим ремнем плоть, и всю твою внутреннюю мощь, сдерживаемую нашими совместными усилиями.
Я словно лишился дара речи. Все, на что я был сейчас способен, — так это смотреть на него снизу вверх, глаза в глаза, растворяясь в его полном страстности голосе. Душа же у меня просто парила от счастья.
Он отошел от кровати и, еще раз быстро глянув на меня, вновь зашагал туда-сюда по комнате.
— С тех самых пор, как королева начала высылать к нам в городок нагих рабов, служащих для услаждений, — заговорил он, задумчиво глядя на ковер под ногами, — я часто недоумевал, что же заставляет сильных высокорожденных принцев в рабстве повиноваться с таким смирением и полнейшей отдачей. Я все ломал голову, пытаясь это понять.
На мгновение он умолк и, собравшись с мыслями, вновь заговорил, время от времени непроизвольно всплескивая руками по сторонам.
— Все, кого я до тебя об этом спрашивал, отделывались куцыми робкими ответами и дежурными фразами. Ты же говорил со мной от всей души — хотя совершенно ясно, что ты воспринимаешь свое рабство так же естественно, как и они. Разумеется, как некогда мне объясняла королева, все рабы проходят тщательную проверку. И отбирают не только красивых, но и подходящих на эту роль.
Тут он внимательно посмотрел на меня. Прежде я никогда не осознавал, что нам устраивались какие-то испытания. Но теперь сразу припомнил людей королевы, перед которыми мне требовалось предстать в одной из зал отцовского замка. Вспомнилось, как незнакомцы велели мне снять одежду и обстоятельно ощупывали мое тело, внимательно следя за моей реакцией, — я же стоял неподвижно под их пытливыми пальцами, не проявляя ни малейшей страстности. Впрочем, может быть, своим наметанным глазом они и разглядели во мне нечто такое, о чем я сам не подозревал. Они мягко массировали мне тело, задавали разные вопросы, глядя изучающе в лицо, — я же, краснея, пытался им отвечать.
— И крайне редко — почти никогда — какой-то невольник пытается сбежать, — продолжал господин. — Причем большинство беглецов втайне надеются, что их отловят. Это же очевидно. Мотивом к тому является тяга к бунтарству, стимулом — обычная скука. Лишь некоторым, кто улучил момент, чтобы стащить у господина или госпожи какую-то одежду, удалось успешно улизнуть.
— А разве тогда Ее величество не обрушивает свой гнев на королевства этих беглецов? — спросил я. — Мне, например, отец говорил, что королева всесильна, могущественна и грозна и что нельзя игнорировать ее требование дани в виде принца-невольника.
— Чушь какая, — даже фыркнул летописец. — Королева не станет посылать армию из-за какого-то голого раба. Все, что может случиться, — это что беглец с позором возвратится в родные места. Его родителей попросят вернуть его обратно, и, ежели они откажутся — этот раб просто не получит назначенной крупной награды. Только и всего. Никакого мешка с золотом. Послушные рабы возвращаются домой с весьма солидным кушем. Так что, конечно, чаще всего родителям становится стыдно, что их любимое чадо оказалось таким слабохарактерным и капризным. А братья и сестры, которые уже с успехом послужили в рабстве, с негодованием встречают дезертира. Но что с того, спрашивается, молодому сильному принцу, который счел такую службу невыносимой?
Внезапно он застыл на месте и вперился в меня взглядом.
— Вчера, кстати, один невольник сбежал, — сообщил он. — Точнее, невольница, принцесса. И стражники уже, похоже, почти махнули рукой, чтобы ее найти. Ее не поймали ни послушные закону селяне, ни жители других городов. Вероятно, она добралась до владений короля Льюиса, где беглым рабам всегда предоставляют свободный пропуск.
Так что мой давешний товарищ по упряжке Джеральд поведал истинную правду! Ошеломленный этим, я сел, обдумывая услышанное. Но еще больше сразил меня тот факт, что сказанное Николасом меня так мало впечатлило. В голове у меня определенно воцарился полный хаос.
Летописец вновь неспешно, в глубокой задумчивости заходил по спальне.
— Конечно же, немало есть рабов, которые никогда не пойдут на подобный риск, — заговорил он вдруг. — Им невыносима сама мысль о поисковых отрядах, о поимке, публичном унижении и еще более суровом наказании. Снова и снова в них вздымаются страсти, удовлетворяются, вспыхивают вновь, снова удовлетворяются — так что они больше не в состоянии отличить наслаждение от наказаний. Этого-то и желает Ее величество. И для этих рабов нелепа сама мысль о том, чтобы вернуться домой без золота. Как убедить отца или мать, что служба оказалась совершенно невыносимой? Как описать, что с ними делали? Как описать, что они терпели, насколько могли? Или описать то наслаждение плоти, что их всякий раз охватывало? Все ж таки почему они принимают это с такой готовностью? Почему из кожи вон лезут, доставляя удовольствие господину? Почему на глазах у королевы или других своих хозяев всячески стараются привлечь к себе внимание?
В голове у меня поплыло, причем явно не от вина.
— Но ты пролил для меня свет на ход мышления такого невольника, — сказал он, быстро глянув на меня снова. Его красивое лицо в сиянии свечей казалось искренним и простодушным. — Ты продемонстрировал мне, что для настоящего раба суровые порядки как замка, так и городка являются своего рода увлекательнейшим приключением. Есть нечто, неопровержимо выделяющее настоящего раба, который преклоняется перед безоговорочной властью над собой. Он или она всей душой стремится к совершенству даже в положении невольника, а совершенство нагих, призванных к утехам данников является результатом многочисленных, чрезвычайно суровых наказаний. Такой раб боготворит выпавшие ему испытания, какими бы ужасными и беспощадными они ни оказались. И все пытки и мучения в городке — даже больше, чем вычурные унижения в королевском замке, — обрушиваются на него один за другим в бесконечном потоке растущего возбуждения.
Николас вновь подступил к кровати и, когда я поднял на него взгляд, должно быть, заметил страх в моих глазах.
— А кто способен оценить чужую власть и преклоняться перед ней, как не тот, кто сам обладал ею прежде? Ты, некогда вкусивший власти, прекрасно это понимал, когда склонился к ногам лорда Стефана. Бедный, бедный лорд Стефан!
Я резко поднялся, и Николас заключил меня в объятия.
— Тристан! — с жаром зашептал он. — Мой прекрасный Тристан!
Наша обоюдная страсть успела в полной мере выплеснуться, тем не менее мы горячо поцеловались, в избытке чувств крепко прижавшись друг к другу.
— Но здесь есть кое-что еще, — зашептал я в ухо Николасу, в то время как он жадно целовал мое лицо. — В этом падении именно господин создает порядок — господин, поднимающий своего раба из затягивающего его хаоса надругательств, пестующий его, облагораживающий и направляющий по тому пути, к которому никогда не приведут случайно выбранные кары. Именно господин — а вовсе не наказания — делают раба лучше.
— Тогда это не поглощение, — возразил летописец, не прекращая меня целовать. — Это взаимоприятие.
— Снова и снова мы теряемся и гибнем, чтобы господин вновь спас нас, вернув к жизни.
— Но даже без этой всемогущей взаимной любви, — настаивал Николас, — ты покоишься в лоне неослабной заботы и бесконечного наслаждения.
— О да, — согласился я и, кивнув, поцеловал его в шею, потом в губы. — Как это замечательно, когда можно ценить и обожать своего господина и когда это поистине сказочное чудо рождено его неотразимой личностью.
Наши объятия были такими бурными и сердечными, что казалось, сильнее страсти быть не может.
Наконец, явно с неохотой, Николас мягко отстранил меня.
— Ну что, готовься, — сказал он. — Еще только полночь, на улице по-весеннему тепло. Хочу прогуляться за город.

ПОД ЗВЕЗДАМИ

Расстегнув пряжку на ремне, летописец аккуратно заправил сорочку в бриджи, застегнул и то, и другое, затем надел синий дуплет — я же, опустившись на пол, торопливо закрепил ремешки на его туфлях. Николас, словно не заметив этого, жестом велел мне подняться и следовать за ним.
Через несколько мгновений мы были уже на улице. Стояла теплая ночь, и мы молча двигались по пересекающимся улочкам на запад, к городским воротам. Я шел рядом с Николасом, сложив руки за спиной, и, когда нам навстречу попадались темные фигуры — чаще всего прогуливающегося господина в сопровождении уныло марширующего раба, — я, словно исполненный почтительности, быстро опускал взгляд.
Множество окон горели огнями в теснящихся друг к другу домах с нависающими во мраке островерхими крышами. И когда мы вывернули на широкую улицу, я увидел вдалеке, на востоке, огни рыночной площади, услышал глухой рокот толпы на Позорищном месте.
Даже едва вырисовывающийся в темноте профиль господина, приглушенное ночным мраком сияние его белых волос возбуждали меня. Мой отдохнувший друг готов был вернуться к жизни — от одного лишь прикосновения или нужного слова, — и это внутреннее состояние готовности еще сильнее обостряло все мои чувства.
Мы дошли до площади с множеством гостиниц, неожиданно очутившись посреди целого зарева огней фонарей и факелов. Вход в трактир «Лев» был тоже ярко освещен, через распахнутую дверь доносились шум и крики веселящейся толпы. У крылечка Николас велел мне опуститься на колени и подождать, сам же вошел внутрь.
Отдыхая, я уселся на пятки и осторожно заглянул в сумрак зала. Тут и там за столами сидели, смеялись, разговаривали и пили из высоких кружек десятки мужчин. Мой господин стоял у трактирной стойки, покупая бурдюк вина, и, уже держа его в руках, разговаривал с красивой темноволосой женщиной в пышной красной юбке, которую я как раз и видел утром наказывающей Красавицу.
И тут высоко за стойкой я увидел саму принцессу. Привязанная к стене с вздернутыми вверх руками, девушка сидела на широком бочонке, обхватив его ногами. Ее чудесные золотые волосы струились по плечам, глаза смежились, будто в сладкой дремоте, прелестный ротик был слегка приоткрыт. По обе стороны от нее в точно таких же позах застыли другие невольники, все в состоянии глубочайшей истомы, и весь их вид говорил о какой-то отчаянной, исчерпывающей удовлетворенности.
О, если бы мы могли хоть ненадолго остаться с Красавицей наедине! Если бы я получил возможность поговорить с нею, рассказать обо всем том, что я узнал, поведать ей о взошедших во мне новых чувствах.
Однако вскоре хозяин вышел из трактира, велел мне подняться на ноги и направился с площади прочь. Очень скоро мы оказались у западных городских ворот и двинулись по проселочной дороге, ведущей к загородному имению летописца. Приобняв меня одной рукой, Николас передал мне бурдюк.
Под высоким звездным пологом разлилась восхитительная тишина. На дороге было пусто, лишь одна коляска ярким полуночным видением прокатилась мимо нас в ночи. Богатый золоченый экипаж проворно влекли запряженные тройками двенадцать обнаженных красавиц-принцесс в белоснежной кожаной сбруе. К моему удивлению, правила ими моя прекрасная госпожа Джулия, сидевшая рядом с высоким мужчиной. Оба, проезжая мимо, помахали рукой Николасу.
— Это наш лорд-мэр, — тихонько сообщил мне летописец.
Не доходя до дома, но уже оказавшись во владениях Николаса, мы свернули с дороги. Мы двинулись по прохладной траве мимо фруктовых деревьев в направлении невысоких, густо поросших лесом холмов.
Долго ли мы шли, не знаю — возможно, где-то с час. Наконец мы остановились на уступе на полпути к вершине холма, откуда открывался завораживающий вид на ночную долину. Площадка оказалась достаточной, чтобы разместиться там вдвоем и даже развести небольшой костерок, пристроившись спиной к склону под покровом древесных крон.
Николас хлопотал над огнем, пока тот хорошо не разгорелся, после чего господин откинулся назад, улегшись на спину. Я сидел рядом, скрестив ноги, глядя на виднеющиеся вдалеке башенки и шпили городка, на сияющее пятно света Позорищной площади.
Выпитое вино навевало на меня сонливость. Господин же мой, вытянувшись и подложив руки под голову, глядел широко открытыми глазами в темно-синее, залитое лунным сиянием небо с величественными росчерками созвездий.
— Ни одного невольника я не любил так сильно, как люблю тебя, — умиротворенно произнес господин.
Я попытался сдержать свой восторг, несколько мгновений слушая собственные взволнованные удары сердца в ночной тиши. Но потом все же быстро спросил:
— Вы же выкупите меня у королевы и оставите в городке?
— Ты даже не знаешь, о чем просишь! — воскликнул он в ответ. — Ты ведь пробыл-то тут всего два дня!
— А если я стану умолять вас на коленях, повергнусь ниц, целуя ваши туфли?
— Это вовсе излишне, — усмехнулся летописец. — В конце недели я предстану перед Ее величеством с дежурным докладом о зимней жизни города. И я знаю совершенно точно — как не сомневаюсь в собственном имени, — что предложу выкупить тебя у нее и выдвину для этого достаточно веские доводы.
— Но ведь лорд Стефан…
— Оставь лорда Стефана на меня. Насчет этого господина я дам тебе одно пророчество. Каждый год в день летнего солнцестояния совершается один необычный ритуал. Любой житель города, который желает на последующие двенадцать месяцев сделаться невольником, представляет себя на особую, конфиденциальную проверку. Для этой цели устанавливаются специальные палатки, там горожанина раздевают и внимательно, подробнейшим образом осматривают. Та же самая процедура устраивается и в замке для лордов и леди. И никому в точности не известно, кто именно выставил свою кандидатуру в рабы. И вот ровно в полночь в праздник летнего солнцестояния как в замке, так и с торгового помоста городской рыночной площади объявляются имена тех, кто прошел отбор. Разумеется, из всех желающих отбирается очень мало, всего единицы. Самые красивые и стройные, с наиболее аристократической наружностью, к тому же самые здоровые и выносливые. Когда выкрикивают имена этих избранных, в толпе начинают озираться — это естественно, ведь все друг друга знают! — его или ее тут же находят, влекут к платформе и быстро раздевают донага. Конечно же, от ужаса, сожаления, малодушного страха избранный стремится как можно скорее покончить с этой процедурой, позволяя толпе рьяно сдергивать с себя одежду, распускать волосы, — и зрители наслаждаются разыгрывающимся действом не меньше, чем на аукционе. А сосланные в городок принцы и принцессы — особенно из тех, кого попирали и наказывали новоиспеченные невольники, — аж вопят от радости и возносят хвалы провидению.
Затем этих городских «жертв» отсылают в замок, где они целый год будут славно служить, пусть и на более низких ролях, но все же почти неотличимо от настоящих принцев и принцесс. А из замка, в свою очередь, мы получаем тех лордов и леди, кто так же заявил о своем желании побыть в рабах и которых отобрали и раздели в замковых увеселительных садах другие такие же пэры. Этих особ бывает очень мало, порой всего два-три. Ты даже представить себе не можешь того ажиотажа, что царит на аукционе, когда их привозят сюда в день летнего солнцестояния! Одного из столь знатных невольников неизменно покупает наш лорд-мэр, с большой неохотой расставаясь с прошлогодним своим приобретением. Другого иногда забирает моя сестра Джулия. Однажды таковых невольников к нам привезли аж пять, а в прошлом году — всего двоих, в иные годы бывает и вообще по одному. Так вот, капитан стражи поведал мне, что в этом году — он готов биться об заклад — среди партии из замка прибудет лорд Стефан.
Ошеломленный его словами, я не нашелся, что ответить.
— Из всего, что ты мне рассказал, становится ясно, что этот господин совсем не способен властвовать, причем королеве это прекрасно известно. Так что, если он предложит себя в невольники, его непременно выберут на эту роль.
Я хмыкнул под нос и тихонько сказал:
— Он даже не представляет, что ему тут уготовано!
Тряхнув головой, я снова невольно фыркнул, силясь подавить смешок.
Николас с улыбкой повернул ко мне голову:
— Скоро ты станешь моим. Абсолютно моим — года на три, а возможно, и на четыре.
Сказав это, господин приподнялся на локте, я же лег подле него и крепко его обнял. Страсть во мне всколыхнулась с новой силой, однако Николас дал понять, чтобы я ее умерил. И, подчиняясь его воле, я тихо положил голову ему на грудь, он же мягко накрыл мне лоб ладонью.
Мы долго хранили молчание, наконец я спросил:
— Скажите, господин, а рабу когда-нибудь дозволяется обращаться с просьбой?
— Почти что никогда, — тихо отозвался он. — Обычно невольнику вообще не положено ни о чем просить. Но ты просить можешь сколько угодно, тебе я позволяю.
— Возможно ли мне каким-то образом узнать, как обстоят дела у другого раба? Точнее, у рабыни? Покорна ли она, смирила ли свой нрав — или ее без конца карают за мятежный дух?
— Зачем тебе это?
— Меня привезли сюда в одной повозке с невольницей кронпринца. Ее зовут Красавица. Она чрезвычайно горячая, полная жизни девушка — редкостное явление для замка, учитывая ее пылкость и полную неспособность скрывать даже самые мимолетные эмоции. Так вот, в пути она все задавала мне тот же вопрос, что и вы недавно: «Зачем вообще нам подчиняться?» Сейчас она в трактире «Лев». Она та самая невольница, о которой нынче утром, отлупив меня, обмолвился у колодца капитан стражи. Есть ли какой-то способ узнать, приняли ли ее там так же, как вы меня. Всего лишь спросить. Может статься…
Я почувствовал, как его рука ласково тронула мне волосы, губы коснулись моего лба.
— Если хочешь, — мягко произнес он, — завтра я пошлю тебя к ней в трактир, чтобы ты смог с ней повидаться и сам у нее обо всем спросить.
— О, господин!.. — Я был настолько изумлен и исполнен благодарности, что не мог облечь ее в слова.
Николас позволил поцеловать его в губы, и я, на радостях расхрабрившись, покрыл поцелуями также его щеки, веки. Ответив мне слабой улыбкой, он снова привлек мою голову к своей груди.
— Но знай, что, прежде чем ты сможешь с ней увидеться, тебя ждет весьма нелегкий, суетливый день.
— Да, сэр, — с готовностью ответил я.
— А теперь давай-ка спи. Завтра тебе предстоит изрядно потрудиться здесь в саду, прежде чем мы вернемся в город. А потом тебя запрягут в большую повозку, чтобы доставить фрукты в мой городской дом. Причем мне хотелось бы управиться со всем этим пораньше, чтобы к полудню, когда к Позорищной площади стекается максимум народу, ты оказался на «вертушке».
От этих слов во мне на миг все полыхнуло паникой, я непроизвольно прижался к Николасу чуть крепче — и тут же почувствовал, как его губы нежно скользнули мне по макушке.
Потом он осторожно высвободился из моих объятий и перевалился на живот, чтобы уснуть, отвернув от меня лицо и подсунув под себя руку.
— А вторую половину дня ты проведешь в городских конюшнях, — добавил он сонно. — Будут сдавать тебя напрокат. Будешь с другими «лошадками» трусить рысью в упряжке, обвешанный сбруей и с поднятым членом. Надеюсь, ты выкажешь такую прыть, что в конюшне не застоишься.
Некоторое время я разглядывал вырисовывающийся в лунном сиянии его изящный силуэт, светящиеся в ночи белизной длинные рукава, совершенные очертания икр, подпертых мягкой кожей ремешков.
Я принадлежал этому человеку. Принадлежал всем телом и душой.
— Да, господин, — тихо произнес я.
Я приподнялся на колени и, осторожно наклонившись над ним, поцеловал его правую руку, лежавшую на траве.
— Благодарю вас, господин.
— А вечером я переговорю с капитаном насчет того, чтобы прислать Красавицу.

Минуло, вероятно, около часа. Костер успел погаснуть. Судя по дыханию, господин летописец крепко спал. Он не носил никакого оружия, даже не прятал при себе хоть мало-мальского ножа. И я знал, что с легкостью могу его побороть. Николас не обладал ни силой, равной моей, ни таким же весом, да и шесть месяцев, проведенных в замке, моим мускулам пошли лишь на пользу. Я вполне мог бы стащить с него одежду и оставить здесь привязанным, с кляпом во рту, сбежав во владения короля Льюиса. У него даже деньги имелись в карманах!
И, разумеется, сам он это прекрасно понимал, отправляясь со мной в ночи за город. Выходит, он либо устраивал мне таким образом проверку — либо настолько был во мне уверен, что подобный исход дела даже не приходил ему в голову. И вот теперь, проснувшись в темноте, я должен был для себя решить то, что Николас знал уже и так: удеру я или же нет, представься мне такая возможность?
Решение далось мне без труда — однако всякий раз, говоря себе, что, конечно же, я не сбегу, я снова и снова невольно возвращался мыслями к этому вопросу. Улизнуть, пробраться к родному дому, предстать перед отцом, рассказать ему про блеф королевы — или же отправиться в какие-нибудь другие края в поисках приключений. Полагаю, любой нормальный человек на моем месте, по крайней мере, подумывал бы об этом.
А еще я представлял, как меня отловят какие-нибудь крестьяне, как меня снова разденут догола и, перекинув через седло капитана стражи, отправят на какую-нибудь ужасную экзекуцию, которую страшно описать словами, и за все, что я натворил, мне хорошенько всыпят — и к тому же тогда я наверняка потеряю своего господина навеки.
Тогда я стал раздумывать о других вариантах развития событий, прокручивая один за другим в голове. Наконец я повернулся на бок и уютно пристроился вплотную к Николасу, тихонько обняв его за талию и уткнувшись лицом в мягкий бархат его дуплета. Мне следовало поспать: все ж таки утром меня ждет масса дел. Я даже представил сгрудившуюся вокруг «вертушки» полуденную толпу.
Перед самым рассветом я вдруг проснулся, как будто услышав из зарослей какие-то странные звуки. Однако, прислушавшись, понял, что это всего лишь предутренняя возня обитателей леса и ничто не нарушает ее обычного мирного течения. Потом я посмотрел на раскинувшийся вдалеке городок, что еще спал под тяжелыми тучами, слегка подсвеченными первыми лучами зари. И мне почудилось, будто что-то в его облике за эти пару дней неуловимо изменилось.
Городские ворота были закрыты. Но, возможно, они всегда бывают заперты в этот час? Впрочем, меня это уже нисколько не заботило: утром-то их непременно отворят.
И, перевернувшись на живот, я снова поплотнее пристроился к своему господину.

ОТКРОВЕНИЯ И ЗАГАДКИ

Когда Красавицу искупали в бадье, а ее длинные волосы вымыли и высушили, госпожа Локли немедля прогнала ее своей деревянной лопаткой через набитый посетителями трактир к выходу, заставив встать на краю булыжной мостовой под освещенной факелами вывеской «Лев».
На площади было полно народу. Множество молодых людей прогуливались по ней, наведываясь то в один, то в другой трактир, еще больше бродило городских торговцев и совсем немного солдат. Госпожа пригладила Красавице волосы, небрежновзъерошила ей кудряшки на лобке и велела выпрямиться, хорошенько выпятив вперед грудь.
Не прошло и минуты, как принцесса услышала гулкий стук конских копыт и, глянув вправо, увидела через распахнутые городские ворота дальний проезд к площади, открывающийся под меркнущим вечерним небом сельский вид и на его фоне — приближающуюся темную и крупную фигуру всадника.
Подковы звонко простучали по мостовой, эхом отражаясь от каменных стен. Всадник прямиком направился к гостинице «Лев» и резко натянул поводья перед входом.
Это был тот, кого Красавица так надеялась и мечтала увидеть — великолепный капитан стражи с золотыми в свете факелов волосами.
Госпожа Локли подтолкнула Красавицу вперед, подальше от дверей гостиницы, и капитан медленно объехал девушку на коне — она же стояла перед ним, купаясь в сиянии огней, опустив голову и слыша, как радостно колотится сердце в ее трепещущей груди. Сверкнул на свету палаш всадника, за ним малиновой тенью колыхнулся бархатный плащ. Потом, затаив дыхание, Красавица увидела перед собой начищенный сапог капитана и могучий бок коня. Когда же скакун приблизился на совсем опасное расстояние и девушка уже хотела отпрянуть назад, крепкая мужская рука подхватила ее, подняв высоко в воздух, и усадила в седло лицом к капитану. Обнаженные ноги принцессы тут же обвились вокруг его талии, руками она крепко обхватила его за шею.
Конь сперва попятился от трактира, затем поскакал вперед по мостовой, покинув площадь, вскоре миновал открытые ворота и помчался из города прочь мимо фермерских угодий.
Красавицу мерно подбрасывало на скаку, и широко раздвинутой на седле промежностью она невольно терлась о холодную медную пряжку на ремне капитана. Прижавшись грудью к его массивному телу, девушка приникла головой к его плечу. Она провожала взглядом поля и сельские домики, что проплывали мимо под еще тусклым серпом растущей луны; в какой-то момент ее скользящий взгляд наткнулся на темнеющий невдалеке силуэт какого-то пышного особняка.
Потом всадник свернул в более густую тьму вечернего леса и направил коня в галоп под плотным пологом древесных крон, скрывших от взора девушки звездное небо. Легкий ветерок слегка раздувал ей волосы. Левой рукой капитан крепко прижимал ее к себе.
Наконец Красавица смогла различить впереди огни факелов, неровно вздрагивающие лагерные костры. Капитан пустил лошадь шагом, и они неспешно въехали в круг, образованный четырьмя ярко-белыми армейскими палатками, и приблизились к группе мужчин, собравшихся вокруг разведенного в центре большого костра.
Капитан спешился сам, снял с седла и усадил у своих ног принцессу. Оказавшись на коленях, девушка сгорбилась и опустила голову, боясь взглянуть на окружающих ее солдат. Обступавшие лагерь высокие густые деревья, точно живые тени, выхватывались из мрака призрачными отсветами костра.
От этого зловещего мерцания Красавица ощутила неизъяснимый трепет, в глубине души словно жутко загудела задетая струна животного страха.
И тут она потрясенно наткнулась взором на грубо сколоченный деревянный косой крест, не выше человеческого роста, установленный на площадке перед костром. В том месте, где скрещивающиеся доски соединялись с вкопанной в землю опорой, торчал под небольшим углом короткий и толстый, тоже деревянный, фаллос.
От увиденной в неровном свете пламени ужасной конструкции у принцессы перехватило дыхание, и она поспешно опустила взгляд к сапогам капитана.
— Ну что, дозорные вернулись? — спросил он одного из своих людей. — Я вижу, поиски ничего не дали.
— Все наряды, кроме одного, вернулись, сэр, — отчитался тот. — Нам же повезло — хотя нашли мы совсем не того, кого искали. Принцессу нигде так и не обнаружили. Должно быть, смогла добраться до границы.
Капитан издал низкий недовольный рык.
— А вот этого, — продолжал солдат, — мы уже на закате накрыли в лесу на самой горе.
Украдкой Красавица глянула вверх на высокого, крупного телосложения обнаженного принца, которого солдаты вытолкнули вперед на свет. Все его тело было измазано грязью, в шевелюре длинных и густых каштановых волос запутались прошлогодние листья и комочки земли. Мошонку ему крепко привязали к возбужденному пенису, на который к тому же привесили пару тяжелых железных грузиков. И мускулистые ноги, и могучая грудь молодого человека излучали невиданную мощь. Такого здоровенного невольника Красавице еще не доводилось видеть. И он глядел в лицо капитана своими темно-карими глазами, в которых одновременно читались и обида, и страх, и возбуждение.
— Лоран! — выдохнул капитан. — А в замке еще даже не подняли тревогу по его пропаже.
— Нет, сэр, — подтвердил солдат. — Дважды мы его уже выпороли, и теперь народ хочет позабавиться с ним более изобретательно. Я подумал, вы это одобрите — нечего ему просто так тут прохлаждаться. Так что ждем только вашей команды, капитан!
Начальник кивнул, с нескрываемой злостью разглядывая невольника.
— Ты ведь личный раб леди Эльверы, — припомнил он.
Солдат, державший принца за руки, сцапал его за волосы, оттянув голову назад, так что в свете костра стало хорошо видно его лицо с часто заморгавшими карими глазами, по-прежнему устремленными на капитана.
— Когда ты удрал? — сурово спросил начальник.
Подступив к принцу на два широких шага, он еще суровее вздернул ему голову. Красавице хорошо видно было их обоих в круге света от костра. Хотя беглец был даже несколько крупнее капитана, он дрожал всем телом под испытующим взглядом командира стражи.
— Простите меня, сэр, — тихо пробормотал раб. — Сбежал я сегодня поздно вечером. Простите.
— Значит, просто не успел далеко уйти. Так, красавчик? — Капитан повернулся к офицеру: — Ну что, наши воины с ним уже поразмялись?
— Два или три раза, сэр. И пропустили по кругу, и отхлестали. Так что он вполне готов.
Начальник помотал головой и взял беглеца за руку.
Красавица в страхе за него затрепетала. Сама она, сидя на земле, постаралась пошире развести колени, дабы не вызвать на себя гнев, и лишь украдкой поглядывала на происходящее.
— Свой побег ты планировал сообща с принцессой Линеттой? — спросил капитан, подталкивая принца к кресту.
— Нет, сэр, клянусь вам! — поспешил ответить пленник, споткнувшись от сильного тычка. Даже едва не упав, принц не отнимал рук от шеи. — Я даже не знал, что она сбежала.
И тут Красавица первый раз увидела его сзади — сплошь исполосованного от спины до самых лодыжек, с красно-белой бороздчатой сетью рубцов.
Его развернули спиной к кресту, и стало видно, что его крепко затянутый ремнями член — большой и темно-красный, с влажной пунцовой головкой — напряженно пульсирует. Лицо принца побагровело от волнения.
Среди солдат поднялся оживленный говор, мужчины тенями засуетились в свете костра, подтягиваясь в плотную кучку.
Потом капитан жестом велел своим людям поднять принца.
У Красавицы перехватило дыхание, в горле разом пересохло. Солдаты приподняли пленника и, разведя ему ноги пошире, насадили на деревянный фаллос.
Принц исторгнул низкий хриплый стон. Остальные заметно приободрились. Но еще громче взвыл пленник, когда ноги ему сильно отвели назад, чтобы поместить на нижние доски креста. При виде этого у принцессы у самой заныли бедра. Между тем распятого, с глубоко погрузившимся в него фаллосом, принца накрепко привязали к кресту.
Однако и это было еще не все. Руки принцу стянули за стойкой, а голову, откинув назад, приторочили к верхушке деревянной опоры, протащив длинный кожаный ремень по открытому рту и ушам бедняги, который лишь беспомощно глядел в ночное небо. Его блестящие, но сильно спутанные волосы свесились на спину, кадык судорожно дергался.
Но еще ужаснее показались Красавице гениталии несчастного принца, когда с них сняли путы: опухший пенис дрожал и покачивался, оттягиваемый привешенными к нему железными грузиками. При этом девушке было видно, как ерзают и сокращаются насаженные на толстый фаллос ягодицы юноши.
Вся эта конструкция с принцем была высотой с низкорослого человека, и стоявший рядом капитан теперь взирал в лицо пленнику сверху вниз, грубо смахнув с его глаз волосы. Красавица видела, как тот задергал веками и тщетно попытался закрыть рот, разомкнутый широким кожаным ремнем.
— Завтра, — заговорил капитан, — тебя в таком вот виде погрузят на телегу и будут катать по городу и предместью. Впереди и за повозкой будут ходить солдаты и бить в барабаны, привлекая внимание жителей. К королеве я отошлю гонца с вестью о твоей поимке, и она может затребовать тебя пред свои очи. А может и не затребовать, кто знает. Если она захочет тебя видеть, то в той же самой повозке тебя доставят в замок и поместят в саду всем на обозрение. Будешь там торчать, пока Ее величество не соизволит свершить свой суд. Ну а коли она не пожелает тебя видеть — будешь приговорен, без всяких там пересмотров, все оставшиеся тебе в неволе годы провести в нашем городке. Я прогоню тебя кнутом по улицам, после чего продам с аукциона. А сейчас я тебе всыплю просто так, для начала.
Компания снова оживилась.
Капитан снял свисавший с пояса кожаный ремень, чуть отступил, чтобы имелось место для хорошего замаха, и приступил к порке. Ремень казался не слишком широким и увесистым, однако Красавица при каждом ударе непроизвольно морщилась и прикрывала глаза ладошками, незаметно подглядывая и видя сквозь пальцы, как кожаная полоска плашмя ударяла по внутренней стороне бедер, заставляя несчастного глухо стонать и хрипеть.
Порол капитан основательно, не оставляя ни полоски нетронутой кожи на бедрах, икрах, вывернутых голенях, лодыжках и даже ступнях принца за исключением тех мест, что были прижаты к кресту. Затем он отстегал обнаженный живот юноши. Округлость его брюшка дрожала и подпрыгивала под ударами, сам принц болезненно стонал под закрывавшей рот повязкой. Слезы неудержимыми ручьями струились по его лицу, а широко открытые глаза в отчаянии смотрели в небо.
Вскоре уже казалось, что все его тело дрожит и вибрирует на кресте. Ягодицы то и дело судорожно вздергивались, на мгновение открывая основание фаллоса, и сразу опадали.
И лишь когда пленник от самой груди до ступней сплошь покрылся пунцовыми отметинами, капитан наконец остановился. Подступив сбоку к кресту, он прихватил ремень ближе к концу, оставив болтаться дюймов пять-шесть, и хлестнул напоследок принца по крупному покачивающемуся члену. Привязанный юноша весь напрягся и заерзал на кресте, железные грузики громко звякнули, а пенис распух пуще прежнего, став чуть ли не багровым.
На этом капитан закончил порку и, заглянув принцу в глаза, вновь положил ладонь ему на лоб, ухмыльнувшись:
— Ну что, неплохая работа? А, Лоран?
Грудь юноши резко всколыхнулась. Солдаты негромко рассмеялись.
— Кроме того, я займусь тобой на рассвете, потом в полдень, а потом еще и в сумерках.
Последовал новый взрыв смеха. Принц громко вздохнул, и слезы снова покатились из его глаз.
— Надеюсь, королева отдаст тебя мне, — покивал он и, щелкнув пальцами Красавице, жестом велел ей следовать с ним в палатку.
Девушка послушно пробралась на четвереньках под белым полотняным пологом в освещенное мягким светом пространство, следом за ней туда сунулся и офицер.
— Я желаю побыть один, — сказал ему капитан.
Красавица кротко присела у самого входа.
— Капитан, — упавшим голосом произнес офицер. — Не знаю, может ли это подождать… Но последний дозор вернулся как раз, когда вы пороли беглеца.
— И что?
— Это… они не нашли принцессу, сэр. Но клянутся, что поздним вечером видели в лесу каких-то всадников.
Капитан, что сидел, опираясь локтями на маленький походный столик для письма, поднял тяжелый взгляд.
— Что? — недоверчиво рыкнул он.
— Сэр, они клянутся, что видели и слышали их. Причем их был большой отряд. — Воин придвинулся ближе к столику.
Через распахнутый полог девушка видела, как принц выкручивает привязанные за крестом кисти рук, как дергаются его ягодицы, будто полученного наказания ему казалось недостаточно.
— Сэр, — продолжал офицер, — мой человек почти уверен, что это были охотники за рабами.
— Да ну, они не решатся снова сунуться сюда так скоро, — отмахнулся капитан. — Тем более в такую лунную ночь. Ни за что не поверю!
— Луна-то всего на четверть, сэр, — возразил воин. — А с последнего их рейда минуло уже два года. Да и часовой говорит, что с пару минут назад слышал вблизи лагеря какие-то странные звуки.
— Так надо усилить стражу!
— Да, сэр, я сразу удвоил охрану.
Тут капитан сощурил глаза, склонив голову набок.
— Сэр, дозорные сообщили, что они без света движутся верхом через лес. И почти без шума. Наверняка это они!
— Ладно, сворачивай лагерь! — принял решение капитан. — Беглеца прямо с крестом грузите на повозку и отправляйтесь в город. А вперед пошлите вестового, чтобы усилили дозоры на башнях. Только чтобы не поднимали тревоги в городе. Может, все обойдется. — Он мгновение помолчал, раздумывая. — Все равно сегодня уже бесполезно обследовать берег.
— Да, сэр.
— Эти бухты и днем-то все не обойдешь. Оставим на завтра.
Он резко поднялся, так что офицер еле успел от него отстраниться. Щелкнув пальцами, подозвал к себе Красавицу и, грубо ее чмокнув, закинул себе на плечо:
— Не до тебя сегодня, киска. Не время и не место. — И уже на ходу легонько щипнул ее за бок.

В гостиницу они вернулись уже за полночь, намного обогнав остальной отряд стражи.
Красавица, не переставая, думала обо всем увиденном и услышанном в лагере, да и страдания принца Лорана никак не давали ей расслабиться. Ей не терпелось скорее поведать Роджеру с Ричардом о каких-то странных всадниках в ночи, спросить, что все это значит.
Но поговорить с ними не представилось возможности.
Попав в жаркий оживленный гул, царящий в питейном зале трактира, капитан первым делом отдал принцессу солдатам, что сидели за столом у самой двери. И не успела она опомниться, как уже сидела, широко раздвинув ноги, на коленях у симпатичного мускулистого юноши с медно-рыжими волосами, а ее бедра ритмично подпрыгивали на его крепком массивном члене, в то время как сзади чья-то пара рук азартно тискала ей соски.
Шли часы, и капитан вроде бы не спускал с нее глаз, хотя беспрестанно переговаривался со своими людьми. Многие солдаты заходили к нему в трактир и вскоре в большой спешке отбывали.
Когда Красавицу уже сморило от усталости, капитан забрал ее у мужчин и усадил на подвешенный высоко к стене бочонок. И так, прижавшись промежностью к шершавой деревяшке, с привязанными над головой руками, она смежила веки и поплыла в сон, все отдаляясь от гула веселящейся под ней толпы.
Сквозь сон она то и дело возвращалась мысленно к беглецам. Кто такая — эта принцесса Линетта, добравшаяся до границы? Не та ли высокая блондинка, что некогда так издевалась над возлюбленным Красавицы, принцем Алекси, устраивая в замке небольшое цирковое представление для двора Ее величества? И где она теперь? В чужой одежде скрывается в другом королевстве? Линетте бы можно было позавидовать, подумала Красавица, — но она не станет этого делать. Эта идея вообще показалась ей нелепой.
И без конца она мысленно возвращалась к воздетому на крест принцу Лорану — без осуждения или страха, не вдумываясь в то, что с ним проделывали в лагере. Ей вспоминался его могучий торс, содрогающийся под ударами ремня, дико пляшущие на деревянном фаллосе ягодицы.
Наконец она крепко уснула. Уже под утро ей пригрезилось, будто она видит Тристана. Но это явно был всего лишь сон! Ей виделось, как прекрасный Тристан стоит на коленях у входа в гостиницу и, подняв голову, смотрит прямо на нее. Его чудесные золотые волосы слегка ниспадали на плечи, а огромные васильковые глаза глядели на девушку с глубокой нескрываемой любовью.
Красавице захотелось поговорить с ним, поделиться с возлюбленным своим неожиданным знанием — однако образ Тристана развеялся так же внезапно, как и появился. Должно быть, это и правда ей всего лишь снилось.
Потом сквозь сон до нее донесся голос госпожи Локли, тихонько разговаривавшей с капитаном.
— Жаль мне ту бедняжку-принцессу, если это и вправду они, — молвила она. — Вот уж никак не думала, что заявятся так скоро.
— Это точно, — ответил ей капитан. — И все же они могут нагрянуть в любой миг. Они могут порушить фермы и загородные имения прежде, чем мы тут, за стенами, об этом узнаем. Так было и два года назад. Потому-то я удвоил дозоры, и мы будем патрулировать территорию, пока все не разъяснится.
Красавица открыла глаза, но разговаривавшие уже удалились от ее бочонка, и девушке больше не было слышно их слов.

НАКАЗАТЕАЬНАЯ ПРОЦЕССИЯ

Когда Красавица проснулась, день был в разгаре, и в постели капитана она оставалась уже одна. С площади доносился громкий гомон скопища людей, сквозь который пробивался гулкий неторопливый барабанный бой, от которого мороз продирал по коже. И хотя звук барабана пробудил в ее душе безотчетную тревогу, девушка вспомнила о своих обязанностях по наведению порядка и в панике вскочила с постели.
Но тут же случившийся в комнате принц Роджер успокоил ее, помахав ладонью:
— Капитан велел передать, чтобы ты поспала подольше.
В руках у принца был веник, однако, забыв про уборку, он с любопытством выглядывал в окно.
— Что там происходит? — спросила у него Красавица, чувствуя, как барабанный бой отдается у нее в животе. И от этих мерных однообразных ударов ее охватил жуткий трепет.
Видя, что, кроме нее и Роджера, в комнате никого больше нет, девушка вскочила на ноги и пристроилась у окна рядом с принцем.
— Всего лишь поймали сбежавшего принца Лорана, — отозвался Роджер и, приобняв Красавицу, привлек ее поближе к решетчатой раме окна. — Теперь его прокатят по всему городу.
Принцесса прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, средь рыхлой толпы горожан, она увидела огромную двухколесную повозку, которую неспешно влекли вокруг колодца не лошади, а запряженные и взнузданные рабы.
Раскрасневшееся лицо принца Лорана, водруженного на повозку с широко простертыми ногами и массивно выпирающими гениталиями, казалось, взирало прямо на нее. Сверху она видела его расширенные и словно застывшие глаза, рот, шевелящийся под кожаной повязкой, что крепила его запрокинутую голову к верхушке опоры. Ноги несчастного дергались при каждом потряхивании повозки на булыжниках мостовой.
В этом новом ракурсе зрелище распяленного принца поразило ее даже сильнее, чем ночью. Красавица следила за неторопливым продвижением повозки и дивилась какому-то странному, совершенно безмятежному выражению его лица. Гул собравшейся толпы был таким же шумным, как и на торгах.
Когда повозка развернулась, огибая колодец, и двинулась к ее гостинице, Красавица целиком увидела жертву спереди и невольно поморщилась от многочисленных рубцов и багровых полос, покрывавших внутреннюю строну бедер, а также грудь и живот. Две порки принц явно уже получил, осталась обещанная третья.
Но еще больше взбудоражилась Красавица при виде этой процессии, когда заметила, что одним из шестерки запряженных в повозку невольников является ее Тристан. Ошибки быть не могло! Не кто иной, как Тристан, с золотыми, сияющими на солнце волосами и с удилами во рту, сильно оттягивающими ему голову назад, двигался прямо в ее сторону, резко выбрасывая колени! И из впадины его великолепно очерченных ягодиц струился лоснящийся черный конский хвост. Без лишних объяснений девушка поняла, что же удерживает этот хвост — впихнутый сзади фаллос.
Красавица в ужасе закрыла лицо руками, но тут же ощутила, как сочится между ног коварная влага — предвосхищение нового дня ее томлений и мук.
— Не будь такой глупенькой, — усмехнулся Роджер. — Сбежавший принц это заслужил. К тому же наказание-то для него еще только начинается. Королева отказалась его видеть, приговорив к четырем годам ссылки в городке.
Красавица же все думала о Тристане, как сейчас ощущая в себе его плоть. И, видя, как он, опутанный сбруей, тянет повозку, как болтается за его спиной этот ужасающий хвост, девушка испытывала… какой-то безумный восторг. И от этого чувствовала себя предательницей!
— Что ж, может, именно этого он и хотел, — вздохнув, сказала Красавица, имея в виду принца Лорана. — Минувшей ночью он, кстати, вполне раскаялся.
— Или, может, он сам не знал, чего хотел, — ухмыльнулся Роджер. — Сейчас он помучается на «вертушке», потом его еще разочек прокатят по городу, потом снова отлупят на «вертушке», и уж тогда передадут в руки капитана.
Между тем повозка еще раз объехала колодец. Сопровождавший ее движение мерный бой барабана словно ударял девушке по нервам. Снова она увидела Тристана, гордо марширующего впереди упряжки с высоко вздернутой головой, и от одного вида его напряженных органов и грузиков, подвешенных к соскам, от его прекрасного лица, вскинутого кожаными удилами, по ее телу заструился поток страсти.
— Обычно еще впереди и сзади топают солдаты, — добавил Роджер, снова взявшись за веник. — Что-то нынче их не видно. Интересно, куда подевались?
«Ищут таинственных охотников», — подумала Красавица, однако вслух этого не произнесла. И хотя сейчас ей выпал шанс наедине порасспросить обо всем принца Роджера, она была слишком взволнована увиденной за окном процессией, чтобы говорить о чем-то другом.
— А ты ступай-ка во двор, поваляйся на травке, — кивнул ей принц.
— Снова отдыхать? — изумилась Красавица.
— Капитан не хочет, чтобы ты сегодня работала. Вечером он намерен дать тебя в пользование Николасу, королевскому летописцу.
— Это же хозяин Тристана! — выдохнула Красавица. — Значит, он за меня попросил?
— Выложил целый реал! — хмыкнул принц Роджер, продолжив подметать пол. — Так что ступай вниз.
С радостно забившимся сердцем Красавица проводила глазами повозку, что неспешно погромыхала по широкой улице, ведущей к другому концу города.

ТРИСТАН И КРАСАВИЦА

Принцесса никак не могла дождаться, когда же наконец стемнеет. Часы тянулись и тянулись. Ее искупали в бадье, высушили, причесали, натерли маслом — причем с такой старательностью, с какой ни разу не умащали даже в замке. Конечно, совсем не обязательно, что она увидит там Тристана — но она хотя бы побывает там, где теперь живет ее возлюбленный! И девушке никак было не унять свое волнение.
Наконец на город опустилась ночная тьма, и принцу Ричарду — «милому мальчику» — хозяйка велела доставить Красавицу в дом к летописцу Николасу.
В трактире в этот вечер было непривычно пусто, хотя город в сгущающихся сумерках как будто ничуть не изменился. Все так же вдоль узких улочек горели в маленьких уютных окошках огни. Весенний воздух был все так же напоен свежестью и ароматом.
Принц Ричард особо девушку не торопил, лишь изредка просил проявить хоть немного живости, иначе их обоих крепко выпорют. Он шел за принцессой следом с ремнем в руках, слегка оглаживая ее лишь для видимости.
Через низкие окна Красавица видела там и сям сидящие за столом семейные пары и обнаженных рабов, которые на коленях торопливо расставляли перед ними тарелки или кувшины. Привязанные на улицах к стенам наказанные рабы, как обычно, стонали и выгибались в отчаянии.
— И все же что-то нынче здесь не так, — заметила Красавица, когда они вышли на более широкую улицу, застроенную богатыми домами. Почти у каждого дома при входе висел прикованный к железной скобе невольник. Одни были крепко связаны и ерзали с кляпом во рту, другие смиренно переносили наказание.
— Да, солдаты все пропали, — вполголоса подтвердил принц Ричард. — И пожалуйста, давай-ка потише. Тебе ведь не полагается разговаривать. Еще немного, и мы оба попадем в «Салон наказаний».
— Но куда они подевались? — не унималась Красавица.
— Тебе что, всыпать? — пригрозил Ричард. — Они всей массой обшаривают берег и леса в поисках воображаемых охотников за рабами. Не знаю, что это означает — только ни слова больше! Это тайна!
Между тем они подошли к двери Николаса. Здесь Ричард должен был оставить принцессу. Встретившая девушку служанка велела ей опуститься на четвереньки и с нескрываемой неприязнью провела через небольшой аккуратный домик, потом по узкому боковому проходу. Наконец, открыв перед Красавицей дверь, работница приказала ей зайти и, запустив внутрь, закрыла следом дверь.
Принцесса не могла поверить собственным глазам, когда, подняв взгляд, увидела перед собой Тристана. Юноша протянул к ней руки и помог встать на ноги. Возле принца высилась стройная фигура его господина, Николаса, которого Красавица хорошо помнила еще с аукциона.
При взгляде на летописца лицо девушки залилось густым румянцем: ведь они с Тристаном стояли перед господином, крепко обнимаясь!
— Успокойся, принцесса, — с лаской в голосе молвил летописец. — Можешь пробыть с моим рабом, сколько душа пожелает. В этой комнате ты вольна проводить время с теми, с кем тебе будет угодно. Когда же ты ее покинешь, то вновь вернешься к своим обязанностям.
— О, господин! — воскликнула Красавица и упала на колени, чтобы поцеловать его туфли.
Любезно приняв ее благодарность, Николас поспешил оставить Тристана с принцессой наедине. Красавица тут же вскочила и кинулась в объятия принца, и он, открыв рот, стал с жадной ненасытностью ловить ее поцелуи.
— Моя милая… моя чудесная… ненаглядная… — бормотал юноша, покрывая поцелуями ее лицо и шею. Его напрягшийся член тут же упруго ткнулся ей в живот.
В приглушенном сиянии свечей его красивое тело казалось поистине совершенным, золотые волосы словно сами испускали свет. Красавица заглянула в эти прекрасные васильковые глаза и поднялась на цыпочки, чтобы воздеться на него, как недавно проделала это в невольничьей повозке.
Принцесса обхватила Тристана за шею, впустив в свое раздавшееся лоно его крепкую плоть и чувствуя, как юноша буквально припечатал ее к себе. Потом он осторожно двинулся с ней назад и опустился на небольшую, обшитую дубом кровать с зеленым атласным покрывалом. Он откинул голову, распростершись на подушках, и Красавица оказалась сверху.
Сильные ладони Тристана приподняли ей груди, пальцы ласково потискали соски. И потом он держал ее трепещущие округлости, пока Красавица двигалась на нем взад и вперед, то приподнимаясь насколько возможно, чтобы не потерять его горячий стержень, то резко опускаясь обратно и в поцелуе утопая губами в его губах.
Наконец Тристан застонал, его взгляд потемнел. Почувствовав, как принц извергся в ней, девушка яростно забилась в блаженном экстазе, пока последние мощные толчки не пригвоздили ее к нему, дрожащую, с вытянутыми в сладостном напряжении ногами.
Некоторое время они лежали рядом, держа друг друга за руку, потом он ласково отвел ей волосы назад, произнеся:
— Ненаглядная моя Красавица…
И снова поцеловал принцессу.
— Тристан, а почему твой господин позволяет нам этим заниматься? — спросила Красавица, хотя в своей сладостной истоме ее уже не особо это беспокоило.
На столике рядом с кроватью горели свечи, и их сияние словно обволакивало и делало объемными все находившиеся в комнате предметы — за исключением, пожалуй, огромного зеркала с золотистой поверхностью.
— О, этот человек полон тайн и загадок, и к тому же наделен невиданной внутренней мощью. Он делает лишь то, что доставляет ему удовольствие. Сегодня, например, ему приятно видеть меня с тобой, а завтра он с не меньшим удовольствием прогонит меня плетью по городу. И очень может быть, он полагает, что присутствие одного из нас лишь усилит мучения другого.
Тут непрошеным гостем явилось к Красавице воспоминание о запряженном Тристане с конским хвостом.
— Я тебя видела, — шепнула она, вдруг покраснев. — В утренней процессии.
— Тебе все это показалось таким ужасным? — утешающим тоном произнес Тристан, снова целуя девушку.
На щеках принца проступил легкий румянец, совершенно не вязавшийся с его мужественным лицом.
Красавица была обескуражена такой его реакцией.
— А по-твоему, тут не было ничего ужасного?
В ответ Тристан издал тихий, какой-то утробный смешок.
Принцесса легонько потянула, распрямляя, золотистые волоски, курчавящиеся у него от лобка к животу.
— Да, моя радость, это было восхитительно ужасно!
Девушка рассмеялась, заглянув ему в глаза, и снова жарко его поцеловала. Потом, спустившись чуть ниже, стала целовать, слегка покусывая, его соски.
— Мне так мучительно было это видеть, — призналась она неожиданно хриплым, совершенно не своим голосом. — Я лишь молилась, чтобы ты хоть как-то примирился с… таким…
— Я даже больше чем примирился, любовь моя, — усмехнулся Тристан, целуя ее в макушку, и от страстных ее ласк откинулся назад, на подушки.
Принцесса между тем забралась на его бедро, прижавшись к нему влажным лоном. Прихватив зубами один сосок, она слегка прищипнула другой, и в нахлынувшей волне желания Тристан тяжело задышал. Он порывисто опрокинул девушку на простыню и припал к ее губам, раскрывая рот языком.
— Нет, все же скажи… — настойчиво спросила Красавица, чуть отстранившись от его поцелуя. Его член ищуще скользил по ее лобку, мягко прижимаясь к густому курчавому пуху. — Обязательно… — Ее голос сорвался на шепот: — Как ты мог… Эта сбруя, удила… И этот чудовищный хвост! Как ты дошел до того, чтобы все это принять?
То, что он с этим полностью примирился, принцесса чувствовала сама. Это ощущалось при виде нынешней процессии. Однако она хорошо помнила, каким он был с ней в повозке, когда их везли из замка в городок, — тогда она боялась за Тристана, что он чересчур горд, чтобы так откровенно себя раскрыть.
— Просто я нашел своего господина, — объяснил принц. — Того, кто своими наказаниями приводит меня в состояние гармонии. Но ты должна знать… — Он снова стал целовать девушку, и его пенис, отыскав влажные лонные губы, упруго уперся в клитор. — Это было — и всегда будет — полнейшим подавлением духа.
Красавица приподняла бедра, чтобы впустить его в себя, и вскоре они, слившись, закачались в унисон. Тристан глядел на нее сверху, и его могучие плечи удерживались над ней мускулистыми руками, точно крепкими колоннами. Приподняв голову, девушка стала целовать его соски, а ее пальцы тем временем слегка потискали ягодицы, ласково пробежались по оставшимся на них тонким припухшим рубцам, поглаживая воспаленную кожу, и наконец пробрались к шелковистой, чуть сморщенной коже вокруг ануса. От ее прикосновения Тристан возбудился еще сильнее, задвигавшись быстрее и яростнее.
Неожиданно для себя самой принцесса потянулась к прикроватному столику, сняла с серебряной подставки одну из толстых восковых свечей, быстро смахнула пламя и примяла пальцами оплавленный конец. После чего поднесла подостывшую свечу к анусу принца и решительно вдвинула внутрь. Тристан резко зажмурился, напрягся. Ее собственное лоно словно сделалось тугой преградой для его настойчиво бьющегося члена, набухший клитор готов был взорваться от напряжения. И энергично ворочая в анусе юноши свечу, девушка резко, пронзительно вскрикивала, чувствуя, как горячий поток спермы рывками изливается в нее.
Потом они лежали рядом, отбросив ненужную свечу. Она мысленно дивилась тому, что только что сделала, Тристан же лишь поцеловал ее, ничего не сказав.
Потом он поднялся, налил в кубок вина и поднес к губам Красавицы. Растерявшись, она приняла бокал и стала пить, как настоящая леди, удивляясь давно забытым ощущениям.
— Ну а как ты поживаешь, моя Красавица? — поинтересовался принц. — Так и была все время строптивой? Признайся.
Девушка помотала головой.
— Я попала в руки к ужасным и свирепым хозяевам! — Она тихо рассмеялась.
Потом описала Тристану, какими наказаниями потчевала ее госпожа Локли, как та издевалась над ней в кухне, как обращается с ней капитан, как проходят ее вечера в трактире с солдатами. Не могла она не упомянуть и о физической красоте обоих ее владетелей.
Тристан внимал ей с мрачным видом.
Затем девушка завела речь о сбежавшем принце Лоране.
— Я прекрасно знаю, что, если я убегу, меня непременно найдут, точно так же накажут, и оставшиеся годы службы я проведу здесь, в городке, — убежденно сказала она. — Скажи, Тристан, по-твоему, разве это очень плохо, что я хочу так поступить? Я лучше убегу, нежели вернусь в этот замок.
— Но, если ты попытаешься сбежать, тебя уж точно отберут у госпожи Локли и капитана, — рассудил принц, — и продадут новым хозяевам, которые будут обходиться с тобой еще суровее.
— Это не важно, — возразила Красавица. — Ведь на самом деле вовсе никакой не господин и не госпожа своими наказаниями вселяют в меня гармонию, как ты сказал. Это делают их суровость, хладнокровие и полная безжалостность. Я хотела оказаться полностью поверженной, раствориться в обрушившихся на меня карах. Я обожаю капитана и души не чаю в госпоже Локли — но, думаю, в этом городе найдутся и другие хозяева с железной рукой.
— Ну, ты меня удивляешь! — пожал плечами принц и снова предложил ей вина. — По мне, так я настолько полюбил Николаса, что совершенно беззащитен перед ним.
Тогда Тристан поведал Красавице обо всем, что произошло с ним за это время, и о том, как они с летописцем предавались любовным утехам, и как долго беседовали наедине, и как ночевали на склоне холма у костерка.
— Сегодня я второй раз побывал на позорищной «вертушке», в самый полдень. Я был в совершенно растрепанных чувствах, не в силах избавиться от страха. Самый ужас — когда меня потащили вверх по ступенькам. Ведь теперь-то я хорошо знал, что меня ждет! Но с помоста я увидел всех собравшихся на ярмарочной площади — причем куда ярче и отчетливее, нежели при свете факелов. В смысле разглядел не каждое лицо или предмет в отдельности — я постиг великий замысел, частью которого являюсь! И под страшным, суровым наказанием моя душа вскрылась, точно лед на реке. Все мое нынешнее существование — будь то на «вертушке», или в упряжи, или в руках хозяина — суть стремление, чтобы меня использовали… Ну, как используют тепло огня! Чтобы всецело раствориться в воле других людей. При этом всем управляет воля моего господина, и именно через него я попадаю к тем, кто вожделеет меня или желает лицезреть мои муки.
Красавица изумленно смотрела на него во все глаза.
— Если так, то ты предал свою душу, — медленно произнесла она. — Ты препоручил ее своему господину. Я этого не сделала, Тристан. Моя душа — всегда моя. И это единственное, чем на самом деле может обладать раб. И я совсем не готова ее лишиться. Я могу всем телом отдаться капитану, или его солдатам, или трактирщице — но моя душа принадлежит только мне, и никому больше. Я покинула замок не для того, чтобы обрести любовь, которой не смогла найти там. Я хотела, чтобы меня низвергла и растоптала грубая сила куда более суровых и безразличных господ.
— И ты сама к ним тоже совершенно безразлична? — удивился принц.
— Я настолько же интересуюсь ими, насколько они интересуются мной, — парировала принцесса. — Не больше и не меньше. Возможно, со временем моя душа и изменится. Возможно, я просто пока не встретила своего Николаса, своего королевского летописца, — улыбнулась она.
Тут Красавица вспомнила о кронпринце. Девушка не любила его, он вызывал у нее лишь улыбку. Леди Джулиана волновала ее и пугала. Капитан стражи возбуждал, изумлял, доводил до изнеможения. Госпожа Локли ей в глубине души нравилась, несмотря на весь внушаемый этой женщиной страх. Но и не более того! Никого из них Красавица не любила… И притом все же испытывала в этом городке упоение и восторг от осознания собственной принадлежности, говоря словами Тристана, некоему великому замыслу.
— Просто мы с тобой два совершенно разных раба, — сказала она, усевшись поудобнее и сделав большой глоток из кубка. — И мы оба счастливы.
— Жаль, что я не совсем тебя понимаю! — тихо произнес Тристан. — Неужели тебе не хочется, чтобы тебя любили? Неужели не хочешь вместе с болью получать и нежность?
— Тебе и не нужно понимать меня, любимый, — качнула она головой. — К тому же нежность мне тоже достается. — Она помолчала, пытаясь представить близость Тристана с Николасом.
— Под рукой моего господина я буду раскрываться все сильнее и глубже.
— А моя судьба, — ответила принцесса, — тоже получит свой отправной толчок. Когда я увидела, как наказывают несчастного принца Лорана, я, признаюсь, позавидовала ему. И ведь никакой любящий господин им не управлял!
Тристан шумно вздохнул, подняв на нее восхищенный взгляд.
— Ты потрясающая невольница! Знаешь, возможно, ты знаешь больше, чем я.
— Нет, просто в каком-то отношении мое рабство куда проще твоего. Твой путь связан с гораздо большим самоотречением. — Она опустилась на локоть и поцеловала принца. От вина его губы сделались темно-вишневыми, глаза казались необыкновенно большими и блестящими. Как он был великолепен! Тут совершенно дикая мысль пришла ей в голову: вот бы самой опутать его сбруей и…
— Мы ни за что не должны друг друга терять. Что бы ни случилось! — с чувством сказал Тристан. — Всякий раз, как нам удастся улучить мгновение для встречи, будем доверяться друг другу. Возможно, нам не всегда получится…
— С таким сумасбродным господином, как твой, у нас будет масса возможностей, — усмехнулась принцесса.
Тристан в ответ улыбнулся. Но внезапно его взгляд подернулся тревогой, словно какая-то мысль завладела принцем. Юноша весь обратился в слух.
— Что такое? — вскинула брови девушка.
— На улице совершенно никого нет, — тихо сообщил Тристан. — Там абсолютная тишина. А обычно в этот час там разъезжают экипажи.
— Городские ворота заперты, — невозмутимо ответила она. — А солдаты все ушли.
— Но почему?
— Не знаю. Поговаривают, что прочесывают берег в поисках охотников за рабами.
В это мгновение Тристан показался ей как никогда прекрасным, и Красавице снова захотелось заняться с ним любовью. Она выпрямилась на кровати, усевшись на пятки, и посмотрела на его чресла, снова пробуждающиеся к жизни. Перевела взгляд на свое отражение в дальнем зеркале. Ей очень нравилось видеть себя в зеркале вдвоем с Тристаном. Но теперь, посмотрев туда, она заметила в нем еще одну, призрачную фигуру. Там был мужчина с совершенно белыми волосами, который следил за ней, скрестив руки на груди.
Девушка резко вскрикнула. Тристан сел на постели и уставился вперед. Однако Красавица уже поняла, в чем там дело. Зеркало оказалось двойным — одним из тех древних хитрых изобретений, о которых она слышала когда-то в детстве. И хозяин Тристана все это время за ними наблюдал! Его остававшееся в тени лицо виднелось удивительно отчетливо, белые волосы словно испускали сияние, брови сурово сдвинулись.
Тристан, едва заметно улыбнувшись, покраснел. И странное чувство открытости, незащищенности смягчило возмущение Красавицы.
Между тем господин исчез из тусклого стекла — и тут же отворилась дверь в спальню.
Элегантный мужчина в бархате, с белыми воздушными рукавами быстро приблизился к кровати и, взяв Красавицу за плечи, требовательно развернул к себе:
— Повтори еще раз, что ты слышала насчет солдат и каких-то охотников?
Принцесса вспыхнула.
— Прошу вас, не говорите капитану! — взмолилась она.
Николас кивнул, и девушка поведала ему об этом все, что знала. Несколько мгновений летописец молча стоял, обдумывая услышанное.
— Пошли, — велел он, властно подняв Красавицу с постели. — Я должен немедленно вернуть тебя в гостиницу.
— Можно я тоже пойду, господин? Пожалуйста! — попросил Тристан.
Однако господин Николас, всецело поглощенный какой-то мыслью, словно и не услышал его вопроса.
Он обернулся и поманил невольников за собой. Втроем они быстро прошли по коридору и выбрались на улицу через заднюю дверь. Там летописец жестом велел им подождать, сам же заторопился к сторожевой башне.
Долгое время он из конца в конец, насколько хватал глаз, оглядывал с боевой площадки протяженную крепостную стену. Царившее на улице затишье начало нервировать Красавицу.
— Но ведь это неразумно! — прошипел он, вернувшись. — Они, похоже, ушли из города, оставив его почти что без защиты.
— Капитан решил, что захватчики будут грабить и рушить дома и фермы в предместье, — сказала Красавица. — К тому же наверняка где-то выставлены дозоры.
Однако Николас лишь неодобрительно покачал головой и запер дверь в дом.
— Но, господин, объясните, кто такие эти охотники? — недоуменно спросил Тристан. Лицо его заметно посуровело, теперь он держался уже вовсе не как раб.
— Даже не заикайся о них, — отрезал летописец и решительно зашагал впереди. — Надо поскорее вернуть Красавицу госпоже Локли. Пошли быстрее!

НЕЖДАННАЯ БЕДА

Николас быстро и уверенно прокладывал путь по лабиринту улиц, позволив Тристану с Красавицей идти вместе позади. Принц вел девушку в крепких объятиях, то и дело целуя и успокаивающе поглаживая. Ночной городок, казалось, мирно отдыхал, его обитатели и не предполагали о грозящей им опасности.
Но неожиданно, когда они почти дошли до гостиничной площади, откуда-то издалека донеслись душераздирающие крики и страшный грохот тяжелых мерных ударов дерева о дерево, безошибочно выдающих огромный таран в действии.
С башен тревожно забили колокола, в домах пооткрывались двери.
— Бежим! Быстрей! — крикнул, обернувшись к Тристану с Красавицей, летописец.
Отовсюду, пронзительно вопя и что-то выкрикивая, выскакивали люди. На окнах хлопали ставни, мужчины спешили отцепить прикованных к стенам невольников. Из дверей «Салона наказаний» потоком хлынули нагие принцы и принцессы.
Добежав до площади, Тристан и Красавица услышали, как гигантский таран со страшным треском разносит деревянные створки ворот. И едва принцесса с возлюбленным оказались на открытом пространстве под звездным небом, ворота в город подались, и воздух наполнился громкими гортанными выкриками и улюлюканьем чужаков.
— Облава! Охотники за рабами! — неслось со всех сторон.
Тристан схватил Красавицу и ринулся с ней по мостовой к трактиру «Лев», Николас побежал рядом. Но огромная ревущая орава всадников в тюрбанах тучей вынеслась на площадь. Обнаружив, что у всех ближайших гостиниц крепко заперты окна и двери, Красавица в отчаянии завопила.
Над ней грозно навис огромный всадник с темным лицом, в развевающихся одеждах и с ятаганом на боку, оценивающим взглядом буквально пригвоздив девушку к месту.
Тристан попытался увернуться с принцессой от его лошади. Но тут к ним метнулась дюжая рука, сбив Тристана с ног и цепко подхватив девушку. Скакун попятился и развернулся, унося перекинутую через седло Красавицу.
Девушка визжала и звала на помощь. Она яростно билась под прижимающей ее к седлу могучей ладонью и, поднимая голову, видела, как к ней бегут Тристан и Николас. Однако темными стремительными росчерками налетели другие всадники, и вскоре белым пятном во тьме мелькнул Тристан, висящий между двумя всадниками, а сбитый на землю Николас пытался увернуться от смертоносных копыт, прикрывая голову руками. Потом один всадник помог другому тоже перекинуть Тристана через седло.
Налетчики снова загомонили, радостно гикая и перекрикиваясь резкими, дрожащими, гортанными голосами, каких Красавица еще ни разу не слышала. Ее пленитель осадил лошадь, скрутил рыдающей, воющей и тщетно брыкающейся девушке веревкой плечи, покрепче приторочив ее к седлу, после чего галопом помчался к открытым городским воротам. Казалось, все вокруг заполонили охотящиеся за людьми всадники в развевающихся на ветру одеждах, и беспомощно брыкались у них в седлах опрокинутые кверху задом голые пленники.
Спустя считаные мгновения орава захватчиков скакала по дороге, и бой сторожевых колоколов постепенно затихал вдали.
Очень долго двигались они в ночи, то проносясь мимо открытых полей, то пробиваясь сквозь леса и рощи, то минуя вброд речки. Большие блестящие ятаганы то и дело вздымались, прорубая нависающие лиственные кроны.
Оценить размеры войска Красавица не могла — ей казалось, оно несется следом за ее всадником нескончаемым потоком. Вокруг звучали приглушенные выкрики на незнакомом языке, перемежающиеся стонами и плачем плененных принцев и принцесс.
Все в том же сумасшедшем темпе толпа захватчиков подступила к холмам и стала пробираться через них опасными тропами, то поднимаясь, то нисходя по склонам заросших деревьями ущелий. Потом всадники один за другим проскочили через узкий высокий проем, показавшийся Красавице бесконечным туннелем. Наконец девушка ощутила запах моря и, подняв голову, увидела впереди призрачный отблеск лунной дорожки на бескрайней водной глади.
В бухточке качался на якоре большой темный корабль, ни единым огнем не выдававший своего зловещего присутствия.
И когда лошади спустились на берег и по мелководью потрусили рысью к кораблю, Красавица судорожно вздохнула и лишилась чувств.

ДИКОВИННЫЙ ТОВАР

Пришла в себя Красавица, уже где-то лежа, обуреваемая вязкой сонливостью. Некоторое время она оставалась неподвижной, не в силах даже открыть глаза. Она ощущала тяжелое покачивание идущего полным ходом корабля — это чувство она испытывала лишь в далеких снах, когда еще девочкой жила в родительском замке.
В страхе принцесса попыталась подняться — но внезапно над ней нависла темная голова с необычной, оливковой кожей. С безупречно красивого, совершенного, юного лица на нее пристально глядела пара изящных, миндалевидных, угольно-черных глаз. Обрамляли этот лик длинные черные вьющиеся волосы, придавая ему ангельский вид. Еще она увидела прижатый к губам палец, настойчиво призывающий девушку хранить молчание.
Знак этот подал Красавице высокий юноша, совсем еще мальчик, который возвышался над нею в сияющей тунике из золотого шелка, выпущенной поверх шаровар из той же материи и опоясанной серебряным пояском.
Темно-оливковыми, изумительно гладкими руками юноша помог принцессе сесть, энергично закивав ее послушанию, и погладил ей волосы, бурными жестами показывая, что пленница, на его взгляд, очень красива.
Красавица открыла было рот — но прелестный мальчик тут же прижал палец к ее губам и замотал головой. Его лицо изобразило жуткий страх, брови насупились, и принцесса сочла за лучшее промолчать.
Из кармана своих свободных одежд юноша извлек длинный гребень и причесал девушке волосы. И, сонно оглядев себя, Красавица поняла, что, пока она спала, ее хорошенько вымыли и надушили. Голове было непривычно легко. Все ее тело благоухало сладковатым ароматом. Девушка узнала запах корицы. Кроме того, кожа ее сплошь блестела, натертая темно-золотистым красящим маслом, как раз и содержащим это благовоние.
«Как мило», — вяло подумала принцесса. На губах она ощутила помаду и, лизнув, почувствовала вкус свежих ягод. Но ей так хотелось спать! Она с большим трудом держала глаза открытыми.
И со всех сторон возле нее в этой тускло освещенной каюте лежали спящие принцы и принцессы. Недалеко Красавица увидела Тристана. В странном полусонном порыве девушка попыталась двинуться к нему, но ее темнокожий надсмотрщик с кошачьей грациозностью перехватил ее, настойчивыми жестами и выражением лица давая понять, что она должна вести себя тихо и послушно. Страшно нахмурившись, юноша назидательно покачал пальцем. Потом посмотрел на спящего Тристана и с той же исключительной нежностью, как он гладил ей голову, провел ладонью по ее лобку и легонько побарабанил пальцами, улыбаясь и кивая.
Красавица чувствовала себя настолько усталой, что могла лишь изумленно озираться вокруг. Все невольники были вымыты, умащены и надушены, и в своих атласных постелях казались новенькими золочеными статуэтками.
Мальчик так любовно и старательно причесал Красавицу, что не потянул ни волоска. Он подержал ее лицо в ладонях, словно очень дорогую и хрупкую вещь, потом снова ласково погладил ее между ног, мягко похлопал, и теперь, пробуждая ее плоть, лучезарно улыбнулся и легонько прижал большой палец к ее губам, словно говоря: «Будь умницей, малышка!»
Тут в каюте появились другие такие же «ангелы». Полдюжины худеньких юношей с оливковой кожей и такими же услужливыми улыбками окружили Красавицу, воздели ей руки над головой, сложив ладони вместе, потом подняли девушку на руки, растянули и понесли из каюты. От локтей до ступней она ощущала их мягкие нежные пальцы. Сонно глядящую в низкий деревянный потолок девушку пронесли вверх по лестнице в другую каюту, наполненную гомоном иноязычной речи.
Принцесса увидела над собой искусно драпированную, сверкающую материю, на которой по ярко-красному фону шел изящный замысловатый узор из золота и бисера. В помещении густо пахло ладаном.
Неожиданно ее усадили на невиданных размеров пухлую атласную подушку и подняли ей руки к самому пологу, так что она касалась его пальцами.
Девушка тихонько пискнула — тут же на лицах ее ангелоподобных тюремщиков нарисовался явственный страх, они встрепенулись, стали прижимать пальцы к губам и мотать головами, о чем-то зловеще предостерегая.
Затем юноши разошлись, и, подняв голову, Красавица увидела перед собой кучку мужчин в ярких разноцветных шелковых тюрбанах. Их черные глаза цепко скользили по ней, а унизанные перстнями руки яростно жестикулировали — инородцы между собой о чем-то спорили и, похоже, с азартом торговались.
Один приподнял Красавице голову, взвесил на ладонях и потеребил волосы, потом тщательно ощупал каждую грудь, слегка пошлепал, оценивая упругость. Другой раздвинул ей ноги и так же обстоятельно и аккуратно развел губы вульвы, повращал пальцем по клитору, будто водил им по виноградине или же игрушечному шарику, — после чего мужчины снова о чем-то затараторили. Девушка старалась держаться с тихой неподвижностью, видя снизу лишь бородки незнакомцев и их черные оживленные глаза. Их руки прикасались к Красавице так, словно она являлась чрезвычайно дорогой и хрупкой вещью.
Ее вышколенная в замке вагина тут же отозвалась, сжавшись и выдав наружу влагу, которую тут же подцепил кончиками пальцев один из покупателей. Ее снова похлопали по грудям, и девушка тихонько, сквозь сомкнутые губы, испустила стон и закрыла глаза.
Потом ей обследовали уши и даже пупок, придирчиво ощупывали пальцы на ногах — все это длилось так долго, что на нее опять накатила дремота. Затем Красавице раскрыли рот, широко растянув губы, она порывисто выдохнула, часто заморгала… и вновь поплыла в сон.
Девушку перевернули на живот, и мужчины заговорили оживленнее. Полдюжины рук потрогали рубцы и следы побоев, несомненно украшавшие крест-накрест ее ягодицы. Потом, конечно же, ей раздвинули, осматривая, анус, и сонная принцесса лишь слегка поежилась, снова закрыв глаза и прижавшись щекой к гладкому атласу. Более-менее пробудили ее лишь несколько ощутимых шлепков.
И когда наконец пленницу снова перевернули на спину, иноземцы закивали, и темнолицый мужчина справа от девушки коротко улыбнулся и одобрительно похлопал ей пальцами по лобку. После чего ангелоликие юнцы вновь подняли ее на руки.
«Похоже, я прошла некое испытание», — вяло подумала Красавица. Она была не столько напугана случившимся, сколько сбита с толку, и пребывала в каком-то странном умиротворенном состоянии, не в силах сосредоточиться на определенной мысли. Волны наслаждения стремительно прокатывались по ее телу, словно отзвук задетой струны лютни.
Юноши отнесли принцессу в другую, новую для нее, каюту, такую странную и удивительную! В ней стояли шесть продолговатых золоченых клеток. Возле каждой имелся крюк, с которого свисала вычурная шлепалка, украшенная эмалью и позолотой, с длинной, увитой шелковой лентой рукоятью. Красавицу поместили в клетку на матрасик с небесно-голубым чехлом, набитый, судя по аромату, лепестками роз. Клетка была достаточно высока, чтобы пленница могла в ней выпрямиться сидя, будь на то у нее силы, — но лучше все же было выспаться, как и советовали ей жестами тюремщики.
И, разумеется, она поняла предназначение прелестнейшей золоченой сеточки, накинутой поверх ее возбужденного клитора и влажных губ и застегивающейся вокруг пояса и бедер. Так она не могла касаться руками своих интимных мест. Да, собственно, она и не собиралась это делать — этого не позволялось рабам ни в замке, ни в городке.
Дверца клетки, звякнув, закрылась, ключ повернулся в замке, и Красавица снова закрыла глаза, окутанная восхитительным уютным теплом.

Некоторое время спустя принцесса вновь открыла глаза. И хотя она не могла двинуться с места — даже просто шевельнуться, — она увидела Тристана. Принца тоже поместили в длинную клетку, всего в футе наискосок от ее узилища, и какие-то симпатичные мужчины — именно мужчины, а не мальчики, только очень уж низкорослые и субтильные, — неторопливыми темными пальцами ощупывали Тристану гениталии. Затем принцу прикрепили такую же, как ей, изящную сеточку, только гораздо большего размера. И на мгновение она взглянула в лицо Тристана, совершенно расслабленного во сне и несравненно прекрасного.

НОВЫЙ ПОВОРОТ КОЛЕСА

Красавица шевельнулась во сне, но так и не проснулась.
Я сидел в своей клетке, скрестив ноги и в полной сосредоточенности уставясь в деревянный потолок каюты. С полчаса назад — я абсолютно в этом был уверен — нас остановило какое-то другое судно. На нашем корабле спустили якорь, и кто-то поднялся на борт — причем этот кто-то изъяснялся на нашем языке. Я, впрочем, не смог разобрать сами слова — ощутил лишь родной выговор и интонации. И чем дольше я слушал разговор наверху, тем больше убеждался, что общаются они без переводчика. Человек этот определенно явился из земель Ее величества и он прекрасно владел языком пиратов.
Наконец Красавица проснулась и села в своей клетке. Она сладко потянулась, как котенок, потом взглянула на маленький треугольник из тонкой металлической сетки между ног — и как будто припомнила, что с ней произошло. С затуманенными глазами, необычно медлительным движением принцесса откинула назад свои длинные светло-золотистые волосы, слегка поблескивающие в свете единственного фонаря, что свисал с низкого потолка каюты. Потом она увидела меня.
— Тристан! — выдохнула она и прянула вперед, вцепившись в прутья решетки.
— Тшшш! — зашипел я, многозначительно тыча пальцем на потолок. Потом шепотом торопливо поведал ей о проходившем мимо корабле и о человеке, поднявшемся к нам на борт.
— Мы наверняка уже ушли далеко в море, — сказала она.
В клетке под ней спал незадачливый беглец, принц Лоран, сверху — принц Дмитрий, вместе с нами высланный из замка невольник.
— Так кто там все-таки взошел на борт? — шепотом спросила девушка.
— Тише, Красавица! — вновь шикнул я. Но что толку прислушиваться — я все равно не мог уяснить, о чем там, наверху, шла речь. Ясно было лишь, что кого-то в чем-то энергично убеждают.
У принцессы было такое милое, невинное выражение лица! Золотистое масло, которым всю ее намазали, придавало каждому изгибу тела неописуемо притягательное очарование. Она как будто стала миниатюрнее, полнее и даже совершеннее в своей красоте. Свернувшись же на матрасе в своей клетке, она казалась неким причудливым созданием, которое везут из дальних неведомых краев, чтобы выпустить в замковых садах увеселений. Хотя, должно быть, все мы тут выглядели редкостными зверушками.
— Может, нас еще спасут! — взволнованно воскликнула Красавица.
— Вот уж не знаю, — скептически отозвался я.
И в самом деле, почему на корабле явно не было солдат? Почему до нас доносился лишь этот одинокий голос соотечественника? У меня язык не поворачивался сказать принцессе, что теперь мы самые настоящие пленники-рабы, а вовсе не ценные данники под покровительством королевы.
Наконец пришел в себя принц Лоран и медленно, осторожно приподнялся — ведь все его тело было исполосовано ремнем. Тоже натертый золотистым маслом, выглядел он так же восхитительно, как и Красавица. Странное он вообще-то являл собой зрелище: все его смазанные рубцы и ссадины налились золотом и казались теперь причудливым украшением тела. Хотя, может статься, у всех у нас рубцы и ссадины являлись непременным декором. Волосы Лорана, недавно столь неряшливо спутавшиеся при наказании на кресте, теперь были старательно прибраны и уложены прекрасными темно-каштановыми локонами. Подняв на меня взгляд, принц часто заморгал, словно стряхивая с глаз вязкую дремоту.
В двух словах я рассказал ему, что произошло, и указал рукой на потолок каюты. Мы все стали вслушиваться в голос наверху, хотя не думаю, что кто-то сумел разобрать что-либо отчетливее, чем я.
Принц Лоран помотал головой и расслабленно откинулся назад.
— Вот тебе и приключение! — размеренно, с каким-то сонным безразличием произнес он.
Красавица невольно улыбнулась его словам и лукаво взглянула на меня. От злости и раздражения я не мог сказать ни слова. Я чувствовал себя совершенно беспомощным. Вскоре я ощутил отдающуюся по всей каюте глухую дрожь от чьих-то шагов.
— Подождите… — подался я на коленях вперед, схватившись за прутья клетки. — Кто-то идет!
Дверь открылась, и в комнату ступили двое одетых в шелка мальчонок, что нас обхаживали. В руках у них были небольшие масляные лампы, формой напоминающие лодочки. Потом между ними возник высокий седовласый пожилой лорд, одетый в знакомый дуплет и рейтузы, с саблей на боку и свисающим с широкого кожаного ремня кинжалом. Глазами он чуть ли не сердито обшарил наше узилище.
Тот из мальчишек, что повыше, что-то быстро протарабанил вошедшему лорду на своем языке. Тот кивнул и с явным раздражением двинулся вперед.
— Тристан и Красавица, — произнес он, пройдясь по каюте. — И Лоран тут.
На этом юнцы с оливковыми лицами, словно почувствовав себя не в своей тарелке, отвели глаза и заторопились наружу, закрыв за собой дверь и оставив лорда наедине с рабами.
— Этого-то я и опасался, — продолжал королевский посланник. — А еще Елена, Розалинда и Дмитрий. Лучшие невольники замка! Да, у этого ворья наметанный глаз. Остальных пленников они освободили на берегу сразу, как только вынюхали главные сокровища.
— Но что с нами теперь будет, милорд? — спросил я вельможу, в глазах которого явственно читалась озлобленность.
— Все в руках твоего нового хозяина, султана, мой милый Тристан.
Красавица изумленно ахнула.
На мгновение я замер, глядя на него с застывшим лицом и чувствуя, как вздымается во мне волна бешенства.
— Милорд, — произнес я наконец дрожащим от ярости голосом, — вы что, даже не попытаетесь нас вызволить?
В этот момент я мысленно увидел фигуру своего господина, Николаса, которого отшвырнули на булыжную мостовую, в то время как меня, тщетно брыкающегося, уносили прочь лошади.
Но мытарства мои, похоже, еще только начинались. Что еще ждало нас впереди?
— Я сделал все, что мог, — приблизился ко мне сановник. — За каждого из вас я взыскал с султана крупный залог. За пользование холеными, упитанными и хорошо выпестованными рабами Ее величества султан не заплатит почти что ничего. Но как любой другой человек, султан любит свое золото. И если через два года он не вернет вас королеве такими же откормленными, в полном здравии и без малейших увечий — то больше не увидит этого золота, как своих ушей. Поверь мне, принц, такое случалось уже сотни раз. Не доведись мне нынче перехватить его судно — посланники султана непременно сами встретились бы с эмиссарами королевы. Ему вовсе не хочется искать ссоры с Ее величеством. Так что на самом деле тебе не грозит ни малейшей опасности!
— Ни малейшей опасности?! — вскипел я. — Нас увозят в чужие края, где…
— Уймись, Тристан, — отрезал лорд. — Не кто иной, как султан, привил нашей королеве страсть услаждать себя данниками. Именно он послал королеве первых невольников и объяснил, как с ними следует обращаться. Так что ничего особенного тебе не угрожает. Хотя, конечно… сам понимаешь…
— Что «сам понимаешь»?! — вскинулся я.
— Ну… вы окажетесь в более унизительном положении, что ли, — пожал он плечами, словно не мог в полной мере объяснить это словами. — Видишь ли, во дворце султана вы будете играть более презренную роль, нежели в замке. Разумеется, вы по-прежнему будете живыми игрушками для своих господ — притом весьма ценными игрушками. Но к вам более не будут относиться как к существам с высшим разумом. Напротив, вас станут дрессировать, как редких и ценных зверушек, и боже упаси вас что-нибудь говорить или выказывать нечто большее, нежели простейшее разумение…
— Но, милорд, — перебил я.
— Как видишь, — продолжал он, — ваши тюремщики даже не останутся с вами в одной комнате, если вы попытаетесь заговорить с ними как разумные существа. Они сочтут это совершенно невозможным и нелепым. Они удалятся из отвращения, что с рабом обращаются, как…
— Как с человеком, — шепотом вставила Красавица. Нижняя губа ее мелко дрожала, пальцы вцепились в сочленения решетки, однако девушка не плакала.
— Именно, принцесса.
— Милорд! — снова взъярился я. — Вы обязаны нас выкупить! Мы находимся под защитой Ее величества. Это же нарушает все соглашения!
Я выплеснул всю злость и уже не видел смысла говорить с ним дальше. Все было безнадежно. Что бы я ни сказал ему — это ничего уже не решало. Меня посадили в клетку, точно дикого зверя, и я впал в состояние жалкой подавленности.
— Я сделал все что мог, — повторил сановник и, отступив назад, обвел глазами пленников.
К тому моменту уже проснулся Дмитрий и вслушивался в наш разговор, приподнявшись на локте.
— Мне было велено принять извинения за учиненный набег, — продолжал лорд, — и вытребовать высокий залог. Я получил даже больше золота, нежели рассчитывал. — Вельможа направился к двери, взялся рукой за засов. — Два года, Тристан, на самом деле не так уж и много, — обернулся он ко мне. — А когда ты вернешься, твои новые знания и опыт будут неоценимо востребованы в замке.
— А как мой господин? — спохватился я. — Летописец Николас? Скажите мне, по крайней мере, он не пострадал при набеге?
— Он жив-здоров и, по всей вероятности, спешно пишет для Ее величества доклад о случившемся. И горько о тебе сожалеет. Но тут уж ничего не поделаешь! Ну а теперь я должен вас покинуть. Будьте храбрыми и умными. Достаточно умными, чтобы изобразить отсутствие ума и чтобы показать, что вы не более чем низменные сгустки самых что ни на есть прозаических нужд.
И он немедленно вышел из каюты.
Некоторое время мы молчали, слыша лишь отдаленно доносившиеся с палубы выкрики матросов. Затем море лениво колыхнуло волной, когда отчалило пришвартовавшееся судно, и наш огромный корабль быстро продолжил путь, похоже, набирая полный ход. Я же откинулся назад, на прохладную золоченую решетку, уставясь прямо перед собой.
— Не печалься, мой милый! — сказала Красавица, глядя на меня из своей клетки. Чудесные длинные волосы облаком окутывали ей грудь, натертая маслом кожа поблескивала в свете фонаря. — Для нас это все тот же водоворот.
Перевернувшись на живот, я вытянулся, несмотря на мешающую металлическую сетку между ног, и, положив голову на руки, долго беззвучно рыдал.

Наконец, когда мои слезы уже высохли сами собой, я вновь услышал голос Красавицы:
— Знаю, ты все думаешь о своем господине, — мягко сказала она. — Но, Тристан, вспомни свои же собственные слова.
Я вздохнул, не поднимая головы, и уныло спросил:
— Какие слова, Красавица? Напомни.
— Что все твое существование заключено в потребности раствориться в воле других людей. Ведь так оно и происходит, Тристан, со всеми нами: мы все глубже и глубже уходим в это растворение духа.
— Да, Красавица, — тихо ответил я.
— И это всего лишь новый поворот колеса, — продолжала она. — Просто теперь мы гораздо острее осознаем то, что знали всегда, с того момента, как впервые стали пленниками.
— Да, — согласился я, — что мы принадлежим другим людям.
Я повернулся и поднял голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Клетки наши были размещены таким образом, что, даже очень постаравшись, мы могли соприкоснуться лишь кончиками пальцев. Зато я мог хотя бы видеть ее красивое личико и прелестные маленькие ручки, все так же держащиеся за решетку.
— Верно, — кивнул я. — Ты совершенно права.
В груди у меня сжалось, и меня вновь посетило давно знакомое ощущение собственной беспомощности и безоружности — не как принца, а как раба, всецело зависящего от прихотей новых, доселе неизвестных хозяев.
И, глядя на Красавицу, я заметил в ее глазах первые искорки загорающегося любопытства: неизвестно, какие испытания, мучения и восторги еще припасла для нас жизнь!
Дмитрий перевернулся, вновь окунаясь в дремоту. Лоран внизу тоже уснул.
Красавица опять по-кошачьи потянулась и опустилась на свой мягкий атласный матрасик.
Вскоре открылась дверь, и в каюту вошли одетые в шелка тюремщики — шестеро мальчишек, по одному на каждого пленника. Они приблизились к клеткам и, открыв дверцы, поставили перед нами угощение: теплое ароматное питье, несомненно, содержащее новую порцию снотворного снадобья.

СЛАДОСТРАСТНЫЙ ПЛЕН

Когда Красавица проснулась, была уже ночь. Перевернувшись на живот, она стала разглядывать сквозь маленькое зарешеченное окошко звезды. Огромное судно вздымалось и опадало, тяжело пробиваясь сквозь волны.
Но вскоре девушку подняли, все еще витающую во снах, забрали из клетки, вновь положили на огромную подушку и отнесли на сей раз куда-то на длинный стол.
Вокруг горели свечи. В воздухе стоял густой запах ладана. Откуда-то издалека доносилась энергичная, веселящая музыка.
Красавицу окружили симпатичные молодые мужчины, втирая ей в кожу золотистое масло и подбадривающе улыбаясь, то вытягивая девушке руки вверх, то заводя назад, — и беззвучно веля покрепче взяться пальцами за края подушки. Потом к ее соскам осторожно прикоснулась кисточка с блестящей золотой краской. Девушка была настолько обескуражена происходящим, что даже не издала ни звука. Она лежала неподвижно, чувствуя, как ей окрашивают губы. Затем мягкой кисточкой ей умело подвели золотом глаза, растушевав его по векам. Потом пленнице показали крупные висячие серьги с самоцветами и быстро прокололи ей мочки ушей — Красавица лишь коротко вздохнула, но иноземцы тут же стали ее ласкать и успокаивать. Теперь с крохотных жгучих ранок в ушах свисали, позвякивая, серьги, доставляя девушке болезненные ощущения — но она тут же забыла про это, когда ей раздвинули ноги и сверху поднесли большую чашу с яркими спелыми фруктами. Прикрывавшую лобок металлическую сеточку тут же удалили, и нежные пальцы юношей принялись теребить и поглаживать пленнице вульву, пока она не пробудилась.
Красавица вперилась в глаза тому юноше с оливковой кожей, что первый встретил ее после пробуждения на корабле, — должно быть, он являлся ее личным надзирателем. Иноземец же, словно не замечая ее взгляда, принялся один за другим брать из чаши финики, кусочки дыни и персика, тонкие ломтики груши, какие-то темно-красные ягоды и аккуратно обмакивать их в серебряную вазочку с медом.
Потом ноги ей развели как можно шире, и девушка почувствовала, как покрытые медом кусочки просовывают непосредственно в нее. Ее натренированное влагалище тут же стиснулось, сопротивляясь, но ласковые пальцы все равно смогли вдвинуть поглубже кусочек дыни, потом еще один и еще, вызывая у девушки все более сильные приливы возбуждения и все более шумные вздохи.
Красавица никак не могла сдерживать стоны, однако ее надзиратели, казалось, это даже одобряли. Они без конца кивали и улыбались все лучезарнее. Наконец ее до краев наполнили медовыми кусочками, так что девушке казалось, что они уже выпирают из нее. Тогда ей поднесли к глазам, показывая, блестящую кисть спелого винограда и тут же прикрыли ею набитую фруктами промежность. Затем помахали перед лицом изящной веточкой с белыми цветками и, открыв пленнице рот, поместили между зубами, так что нежные восковые лепестки легонько касались щеки и подбородка. Красавица постаралась крепко, но не перекусывая, держать зубами стебель.
Подмышки ей тоже густо намазали медом, затем нечто, по ощущениям похожее на пухлый финик, вставили в пупок. Украшения с каменьями обхватили запястья, щиколотки тоже утяжелились ножными браслетами. От все нарастающего томления, от неосознанного плотского влечения к улыбающимся вокруг иноземцам Красавица непроизвольно изгибалась всем телом, ерзая на огромной подушке. И наконец, почувствовав, что стараниями юношей она превратилась в дивное причудливое украшение, Красавица испытала страх.
Потом ее оставили, настойчивыми жестами предупредив, чтобы лежала тихо и смирно.
В комнате послышалась какая-то возня, сопровождающая иные спешные приготовления, до девушки донеслись чьи-то тихие вздохи, она как будто даже различила рядом чье-то тревожное сердцебиение.
Наконец надзиратели возникли перед Красавицей снова. Точно ценное сокровище, ее подняли и понесли куда-то на огромной пухлой подушке. По мере того, как ее несли вверх по ступеням, музыка делалась все громче. Стенки вагины судорожно сжимались, обхватывая непомерное количество втиснутых туда фруктов, мед вперемешку с соками точились наружу. Золотой рисунок на сосках успел высохнуть и теперь стягивал кожу. И каждой частицей своей плоти девушка ощущала неведомое прежде возбуждение.
Вскоре ее внесли в большую комнату, освещенную теплым мерцающим светом. Здесь почти удушающе пахло ладаном. Воздух содрогался от ударов тамбуринов, наполнялся звонкими переборами арф, высокими металлическими звуками прочих инструментов. Высокий, задрапированный тканью потолок над головой у девушки словно ожил и пришел в движение за счет сотен миниатюрных зеркал, блестящих бусин и замысловатых золотых узоров.
Девушку ссадили на пол, и, беспомощно поведя головой, она увидела вдалеке слева группу музыкантов, а справа, совсем рядом — своих новых хозяев в шелковых, расшитых по-восточному халатах и тюрбанах. Они сидели по-турецки перед широкими блюдами и подносами, угощаясь восхитительно пахнущей снедью, пронзая девушку оценивающими взглядами и о чем-то быстро, приглушенно переговариваясь между собой.
Красавица скорчилась на подушке, покрепче ухватившись за ее края и разведя ноги как можно шире, как ее хорошо вышколили в городке и в замке. Ее боязливые молчуны-надзиратели, всячески заклинающие пленницу слушаться, делая страшные глаза и прикладывая пальцы к губам, поспешили убраться в сторонку, откуда стали наблюдать за происходящим, стараясь не попадаться пирующим на глаза.
«Что же это за странный такой мир, в котором суждено начаться моей новой жизни?» — недоумевала Красавица, чувствуя, как сочатся фрукты через сжавшееся отверстие вагины. Ее бедра словно сами собой подскакивали на шелковой подушке, в ушах непривычно подрагивали серьги.
Разговоры господ шли своим чередом, и то и дело один из пирующих, важный господин в темном тюрбане, значительно улыбался девушке, после чего вновь возвращался к застольной беседе.
Но тут краешком глаза Красавица заметила, что в комнате появилась еще одна фигура. Повернув голову влево, она обнаружила Тристана.
Принца вели на четвереньках на длинной золоченой цепочке, что крепилась к усыпанному самоцветами ошейнику. Юноша тоже с головы до пят был натерт золотистым маслом, на сосках красовались золотые кружки. Его густые лобковые волосы были часто унизаны сверкающими драгоценными бусинками, восставший член сиял золотистым глянцем. Уши также были проколоты, но в отличие от серег Красавицы в них пламенели одиночные рубины. Волосы на голове были разделены аккуратным пробором и эффектно припудрены золотой пылью. Глаза принцу тоже подвели золотыми линиями, густо накрасили ресницы, подчеркнули восхитительное совершенство его губ. Его подрисованные яркие васильковые глаза теперь излучали радужное, переливчатое сияние.
Тристана подвели к Красавице, и его губы тронула полуулыбка. Он уже не казался мрачным или испуганным, напротив — всячески старался выполнять приказания ведущего его симпатичного черноволосого «ангела». И когда темнокожий красавчик подвел принца к сидящей, раскинувшись, принцессе и уткнул «питомца» лицом в ее намазанную медом подмышку, Тристан принялся послушно слизывать душистую сласть.
Красавица томно вздохнула, чувствуя кожей упругий нажим его влажного языка. Когда весь мед под мышкой был вылизан и Тристан приподнялся, щекотнув ей щеку волосами, девушка встретилась с ним взглядом расширившихся в неге глаз. Тут же принц склонился к другой подмышке, чтобы и там жадно слизать приторную влагу.
С расписанным золотом ликом, словно явившимся из самых бездн ее тайных грез, с могучими руками и плечами, натертыми до изумительно сияющего глянца, склонявшийся над принцессой Тристан казался девушке неведомым иноземным божеством.
Но вот, потянув за тонкую золоченую цепочку, гибкий юноша с изящными длинными пальцами направил Тристана ниже, пока его сверкающая золотом голова не оказалась у пупка Красавицы, откуда принц охотно извлек медовый финик.
От прикосновения его жарких губ и зубов принцесса невольно дернулась бедрами, всколыхнулась животом, из груди вырвался стон, а веточка в зубах затряслась, задевая цветками щеку. Словно сквозь туман девушка видела стоявших в отдалении надзирателей, которые, улыбаясь, подбадривающе кивали ей, будто о чем-то уговаривая.
Потом Тристан опустился на колени перед ее распахнутыми бедрами. Теперь уже слуге не было нужды направлять его голову. С какой-то даже свирепостью принц вгрызся в прикрывавшую ее лоно виноградную кисть, и это мягкое давление его жующих челюстей на лобок едва не доводило Красавицу до сумасшествия.
Наконец Тристан истребил все виноградины и, жадно припав ртом к ее сочащейся медом вульве, выхватил зубами толстые кусочки дыни. Красавица изогнулась, что есть силы вцепившись в подушку, бедра неудержимо взметнулись. Принц погрузился губами глубже, прихватывая зубами клитор и работая языком, чтобы добыть следующий ломтик. И, волнообразно взвившись всем телом, принцесса толкнулась навстречу, подставляя ему свое «фруктовое» лоно.
Разговоры в комнате разом стихли, лишь ритмичная музыка играла в стороне негромко, но навязчиво. Постепенно утробные стоны девушки переросли в открытые прерывистые выкрики, и юноши-надзиратели в отдалении горделиво просияли.
Тристан тем временем яростно работал ртом, опустошая ее лоно. Наконец он вылизал растекшийся у нее между ног медовый сок, прошелся языком по влажным припухшим складкам, вернулся к клитору.
Красавица чувствовала, как кровь прилила ей к лицу, а соски превратились в два горящих уголька. С самозабвенной неистовостью она вскидывала бедра, высоко отрываясь от подушки…
Но тут голова Тристана поднялась, и у девушки вырвался мучительный стон разочарования. Натянувшаяся цепочка отдернула его прочь, и девушка с досадой громко всхлипнула.
Однако этим не закончилось! Принца подвели к ней сзади, ловко крутанули на поводке и снова установили над девушкой, так что его пенис опустился прямо к ее губам, а широко открытый рот принца припал к ее лобку.
Красавица вскинула голову, приняв его член, и приподнялась на локтях, пытаясь покрепче обхватить его губами, завладевая им все глубже. В безумной ярости она втягивала его едва не полностью, сладость меда и корицы смешивалась с пряно-солоноватым вкусом его плоти. Между тем Тристан у нее в промежности всосал крошечный окрепший бугорок, развернул лицо, смыкая зубами пухлые пульсирующие губы и слизывая еще точащийся между ними мед, и бедра девушки резко подскочили на подушке.
С громкими стонами, едва не крича, Красавица оторвалась от члена, откачнувшись головой назад, и некоторое время ее рот вздрагивал спазмами у него между ног, в то время как Тристан с неожиданной силой втянул ее набухший клитор вместе с прикрывающей его кожей. И когда жаркое клокочущее пламя оргазма охватило все ее существо, исторгая из груди пронзительные вопли, Красавица почувствовала, как принц извергся в нее.
На некоторое время они напряженно замерли, закрыв глаза и крепко вцепившись друг в друга. Вокруг, в людной комнате, повисла тишина. Красавица ничего не видела и ни о чем не могла думать. Потом она почувствовала, как Тристан медленно соскользнул с нее. И вновь послышался низкий рокот мужских голосов. Подушку под ней тут же подняли, юноши вынесли Красавицу из залы, спустились с ней по лестнице и, оживленно переговариваясь, доставили в комнату с золочеными клетками. Смеясь и болтая с явным облегчением, ангелоликие надзиратели поместили подушку на длинный низкий стол.
Затем Красавице помогли перекатиться на четвереньки — и она сразу увидела Тристана, стоящего перед ней на коленях. Принц обнял руками ее за шею, она, поднявшись, обхватила его за талию, его бедра прильнули к ее. Ладонью Тристан прижал ее лицо к своей груди. И тут девушка увидела одного за другим подходящих к ним поближе прекрасных юных надзирателей, которые гладили и целовали их со всех сторон.
В сумраке каюты Красавица различила тихие безмятежные лица других принцев и принцесс, наблюдающих за ними.
Но вот их прелестные надсмотрщики сняли с крюков у клеток Тристана и Красавицы изукрашенные длинные лопатки, посверкивающие при свете фонаря, и Красавица увидела на них причудливый узор из завитушек и цветов. Бледно-голубые ленты тянулись от рукояток.
Девушке оттянули голову назад и подсунули перед лицом шлепалку, чтобы она могла ее поцеловать. С Тристаном проделали то же самое, и, когда лопатку убрали от его рта, принц посмотрел на девушку, изогнув губы в привычной полуулыбке.
Когда их обожгли первые шлепки, Тристан крепче привлек к себе девушку, явно пытаясь сдержать своим выносливым телом всю болезненность ударов. Красавица же под лопаткой стонала и извивалась, как недавно учила ее госпожа Локли. Вокруг стоял веселый беззаботный хохот надзирателей.
Тристан целовал ее в волосы, пальцами возбужденно ощупывая ее тело, Красавица же, обхватив принца за спину, все сильнее приникала к нему, едва не вдавливаясь в него грудью. По вздрагивающим ягодицам девушки разлился покалывающий жар, старые рубцы заныли под новыми ударами лопатки.
Тристан не мог больше сдерживаться, из груди у него стали вырываться низкие стоны, напрягшийся член поднялся у нее между ног, и широкая влажная головка с готовностью скользнула в ее лоно. Колени девушки приподнялись над подушкой. Запрокинув голову, она нашла губами рот Тристана, а ликующие тюремщики принялись молотить невольников с удвоенной силой, словно пытаясь яростными ударами прижать их друг к другу еще крепче.